Библиотека

Странный рыцарь Священной книги стр. 227

Размер шрифта
-
+
Тема

Монфора. Он упал у ворот Тулузы, лицо его вмиг стало черным, как уголь, и двое рыцарей накрыли тело его своими плащами.

Тогда — как в древней саге — борьбу продолжили сыновья погибших — граф Раймунд Седьмой Тулузский и Амори де Монфор. Молодой граф, как и большинство провансальцев, легко исторгал из себя слезы умиления, и еще легче — отчаяния. Он творил чудеса храбрости, но еще больше было за ним позорных дел. Говорили, что сегодня он рвет зубами цепи, в которые его заковал папа, а завтра будет нежно ласкать их.

Когда Амори призвал войска короля Франции, посулив отдать ему все провансальские земли, мы поняли, что борьба с оружием в руках им проиграна. В Прованс вошли французы, только под предводительством не Филиппа Августа — я пережил и его, — а Людовика Девятого.

Людовик Девятый был воспитан своей матерью, Бланкой Кастильской — хладнокровной, бесстрашной и суровой женщиной, ее невозможно было обидеть или унизить, решения ее были точны, удары — всегда в цель. Она вырастила своего сына благочестивым лицемером, хотя многие клянутся, что он был не чужд и показного самобичевания, не пренебрегал и полуночными мессами, и постами, ходил к исповеди. Хорошо, коли так.

Многие рыцари Прованса, увидев, что борьба проиграна, забыли о клятве верности и чести и с поразительной легкостью бросились в ноги французскому королю — продавая своих воинов и свою совесть. Про измену молчат, она позорна. Здесь же ее выставляли напоказ, ею гордились.

Раймунд Седьмой тоже отдал себя на милость французского короля. Он торжественно отпраздновал свою свадьбу с принцессой де ла Марш, спустя всего неделю после договора в Лорисе. В пьяном угаре, с чашей прованского вина в руке, последний Раймунд Тулузский похоронил свободу своих подданных и приветствовал грядущие годы рабства. Был ли он настолько несмышлен, что мог смеяться над своей горькой участью и глумиться над скорбью и отчаянием провансальцев? Или топил в вине великую печаль свою?

Да, альбигойские войны закончились. Покуда не начинались они, Прованс светился, как светится на солнце гроздь винограда с желтыми прозрачными ягодами. Крестоносцы растоптали эту гроздь. Однако неужели не видели вы, как виноделы топчут и мнут босыми ногами виноград в огромных чанах? Кровь Прованса вытекла, но, как виноградный сок превращается в вино, так и память о Провансе превратится в песни.

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ1

Остался один день.

Под конец оказался я в Монсегюре.

Монсегюр был последней альбигойской крепостью — а, возможно, и последней настоящей еретической твердыней — в целом мире. Если некогда альбигойцы грезили о том, что будет на земле место, где

воцарится единственно их Учение, то Монсегюр был воплощением этих грез. Крепость, где все до единого исповедовали Учение еретиков. Как от наводнения спасается на единственной скале в море всякое живое существо, так и в Монсегюре спасались Совершенные из разных общин еретиков — одинокие посреди разлившегося французского моря. Мы были одни на этой скале. Все голуби Монсегюра вернулись в свои голубятни на вершинах башен. Они гулили с утра до вечера. Мы не посылали и не встречали их — неоткуда было и некому.

Здесь встречали солнце и вкушали благословенный хлеб Вильгельм, Ричард, Роваль, Понс, Фабри, здесь можно было услышать голоса Лагета, Гроза, Бонафаса. Братья

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.