Странный рыцарь Священной книги стр. 6
будет отказано им в христианском погребении, и пусть валяются тела их вне освященной земли и станут добычей для псов и стервятников.
Тут заговорил Доминиканец, и я впервые услышал голос его. Он сказал:
— Блажен тот, кто разобьет о камень головы малых детей их.
Начав свое повествование, зарекся я забегать вперед, в грядущие годы, уподобляться какому-нибудь божеству, заранее знающему, чем окончится его рассказ, и непрестанно прерывать себя: «Да, но этот человек год спустя уйдет из жизни…» или «Нет, не ведает он, что…» Я пытаюсь вселиться в мозг и тело того Анри де Вентадорна, каким был я, скажем, лет тридцать назад; пытаюсь сделать так, чтобы знания, отчаяние, а, быть может, и умудренность нынешнего Анри не проникали в слова и поступки того, кем я был прежде. Однако тут не удержусь от одного пророчества.
Труп отлученного от церкви Раймунда будет выброшен в истлевшем дощатом гробу за ограду кладбища тулузских рыцарей-храмовников. Череп его уцелеет, а кости будут раскиданы, обглоданы крысами, полуистлевшие лохмотья украдены. На черепе отчетливо сохранится печать в виде красной лилии — знак французских королей, — указывающая, что Тулузе было судьбой предначертано принадлежать французской короне.
Кардинал Уголино уйдет из жизни почти столетним старцем и упокоится под мраморным надгробием, как папа Григорий IX. А тогда, в тот далекий день он сказал мне:
— Следуй за мной.
4Конных стражников теперь было уже около сотни. Доминиканец отправился с нами. Мы подъехали к замку Святого Ангела — мрачной гробнице не помню уж какого императора.
Этот замок, воздвигнутый как усыпальница, иначе говоря как Дом смерти, стал преддверием смерти, но для тех, кто уже ступил на путь в преисподнюю. Первой миновали мы Залу Кувшинов, уставленную гигантскими пузатыми сосудами, в каждом из которых мог поместиться человек. В них сидели, скрючившись, как в материнской утробе, несчастные узники, прикрытые сверху каменной плитой. Сдвигают ее только, когда им приносят пищу. День за днем заполняют они это вместилище
своими испражнениями, пока не захлебнутся. Из кувшинов доносились голоса, преследовавшие меня потом до смертного моего часа, а зловоние было ужасней, чем на трехдневном поле брани.
Мы спустились куда-то вниз. Узкий подземный ход был с обеих сторон огорожен решетками. При свете факела сквозь ржавые их прутья тянулись к нам человеческие руки, а может, звериные лапы, стараясь вцепиться в нас. И снова вопли, снова зловоние.
Под конец достигли мы железной двери. Кардинал отпер ее ключом, висевшим у него на поясе, и сказал:
— Здесь камера болгарских еретиков.
Мы вошли в нее — кардинал, Доминиканец и я. Кардинал велел мне:
— Возьми факел.
Я вздрогнул при мысли, что стражники могут захлопнуть за нами железную дверь — с внутренней стороны замочной скважины видно не было.
Я поднял факел повыше. Мы стояли в каменной гробнице, на стенах поблескивала вода — мы спустились ниже уровня Тибра. Посередине, вместо саркофага, высилась пирамида из поставленных один на другой железных сундуков. Не было ни паутины, ни пыли. Я взглянул вверх — на потолке, как драгоценные камни, сверкали кристаллики соли. Кровь, испражнения и слезы узников просочились сквозь землю, чтобы, достигнув этого узилища, превратиться в алмазы. Было тихо, как бывает в могиле, лишь время от времени с глухим стуком падала на пол тяжелая