Стража Лопухастых островов стр. 241
да! Все знали, что Генка и дома-то, когда собиралась гроза, чувствовал себя неуютно, старался оказаться под крышей и подальше от окон. И надо же!..
– Казимир Гансович, вы промочите перья! – орал Генка, запрокинув навстречу струям лицо.
– Га-га! Ха-ха! Мне не страшно, я водоплавающий! – разобрал Ига ответ Казимира.
И Генка тоже разобрал!
– Тогда… тогда я тоже водоплавающий! – и одолевший свой страх юный поэт начал скакать вместе с Игой, Степкой и Власиком (который снимал все это закутанной в чехол камерой).
Капитан Соломинка не счел себя вправе прятаться, когда четверо из его экипажа бросают дерзкий вызов непогоде. Он тоже кинулся под ливень. Взвыл совсем не по-капитански «ой, мама!», но тут же гордо выпрямился и скрестил руки, как на палубе гибнущего корабля. Но потом все же заприплясывал.
Конечно, Лапоть и Пузырь примкнули к остальным. Дикарский танец под грозой мог быть расценен силами природы, как наглость. Силы негодующе отозвались новым ливневым шквалом, вспышками и треском. А один раз молния хлестанула совсем рядом, в пригнувшийся под штормом ольховник. Ударило так, что все присели и прижали к ушам ладони. Но через несколько секунд заскакали опять. Просто не оставалось ничего другого.
– Вот это стихия! – орал Пузырь.
– Не бывает экспедиций без бурь! – вторил ему Лапоть, размазывая по груди остатки нарисованного беркута.
– Не бывает сказок без колючек! – вспомнил поэт Репьёв собственные стихи. И тут же добавил новые:
Разыгралася стихия!
Про нее пишу стихи я!
Пусть влетают те стихи
В наши уши-лопухи!
Нельзя сказать, что это были самые удачные строчки юного стихотворца. Но к данному моменту очень подходящие. И все отчаянно кричали их назло грозе. Гроза решила больше не связываться с лопухастыми нахалами. Порядка ради сверкнула и грохнула еще раза два поблизости и начала откатываться.
Ливень превратился в дождь. В дождик. Почти перестал. Пробился луч. Ветер угас, ольховые кусты распрямлялись и стряхивали воду с листьев. Гром еще рокотал, но уже в отдалении…
5
Все поспешили к лодке – вытираться и одеваться.
Увы (как писали авторы старых романов), брезентовый мешок разбух, одежда намокла. Повезло только Генкиному костюмчику с вышитым Пегасом – остался сухим. Генка великодушно пожертвовал его для общей пользы: шортами и рубашонкой все растерлись досуха. И решили обсыхать «в костюмах папуасов». Тем более, что солнце пробивалось все сильнее и опять делалось горячим.
Сырую одежду развесили на рее, а парус убрали. Он все равно был пока ни к чему, на Плавни упало безветрие. А влажные спасательные жилеты все же пришлось надеть (бр-р…) Впрочем, они скоро согрелись.
Мотор, вопреки ворчливым опасениям Пузыря, завелся без
капризов: чух-чух-чух… Выбрались на середину Гусыни. Солнце светило в спину, а на фоне сдвинувшейся к северо-востоку тучи горела великолепная радуга. Небывалая! Тройная! Во все небо!
– Если она не запишется на видеопленку, я утоплю камеру и утоплюсь сам, – пообещал «о-пиратор» Власик.
Радуга записалась. Так же, как и отчаянный танец под шквалами и громом. А в судовом журнале Власик писал:
«…После бури наш корабль до вечера двигался к острову Одинокий Петух без происшествий. То по Гусыне, то по протокам. Гусь Казимир Гансович то и дело улетал вперед и кричал нам издалека, какую выбрать дорогу. Мы почти всё понимали без переводчика, но Ёжик