Струны памяти стр. 6
взял семечко, несколько секунд разглядывал его, затем взмахнул рукой — семечко промелькнуло в воздухе и, подхваченное ветром, перелетело через забор.
— В добрый путь, — сказал Ерас Колонков. — В добрый…
Филька ласково посмотрел на Ераса Колонкова.
6Лесник вел под уздцы пеганку. Лошадь изгибала спину — тяжелы торока, туго перевязанные широкими кожаными ремнями.
Чернотропье обвивало сосны, иногда подымалось на взгорье, а затем, словно испугавшись, сбегало под уклон. В утреннем небе дымилось солнце. Тени на земле с каждой минутой становились короче. Спокойно шелестели березы. Рыжий кустарник настырно цеплялся за добротные, перетянутые повыше щиколоток тонкими оборками ичиги Ераса Колонкова. Липучий пот стекал за ворот рубахи, щекотал под мышками, а пальцы ног, туго закрученные холщовыми портянками, чувствовали себя стесненно и неловко.
Но скоро чернотропье оборвалось, уперевшись в крутой илистый берег Болян-реки. Ерас Колонков остановился, а передохнув, разнуздал пеганку, скинул с ее спины торока, свистнул — и пеганка ленивой рысцой привычно побежала к узкой полоске воды. А сам Ерас Колонков присел на торока, разулся, отвернул голяшки ичигов, аккуратно разложил на траве портянки и долго слушал, как уходит усталость.
В березняке неохотно перекликались лесные пичуги, где-то цокала белка и выщелкивал солонгой. Раньше по чернотропью не один ходил Ерас Колонков, вместе с Мартемьяном. Бывало, по первой зорьке сорвутся с места и до темна — сколько верст успеют отмерить, чего только не встретят! Голубую сороку, и ту не однажды видели. И всякий раз говорил дружку-приятелю Ерас Колонков:
— Это славно. Это — к факту.
Смеялся Мартемьян:
— Чудак ты, паря. Право слово, чудак!
Ерас Колонков долго сидел на тороках, ожидая, когда схлынет с тела усталость. Почувствовав, что может идти дальше, обулся, спустился к Болян-реке, сполоснул лицо водой, взял под уздцы пеганку, которая жалась к ивовым кустам и отчаянно брыкалась, отгоняя мошку, и вернулся обратно.
А потом, увязав торока, Ерас Колонков зашагал вверх по течению Болян-реки. Идти было труднее, чем раньше. Мучало бестропье. Кочкарник перемежался с гнилыми
солончаковыми разводьями. Пеганка спотыкалась, часто останавливалась, натягивала узду, и Ерас Колонков беззлобно поругивал лошадь. Но скоро кочкарник кончился, а березняк уступил место крепкорукому кедрачу. Пеганка настороженно прядала ушами, за много лет службы у своего хозяина так и не привыкшая к немудреной строгости таежной глухомани. И Ерас Колонков сердился: «Эк-кая же ты шалая! — Спрашивал: — Ну, чего испугалась!» Услышав голос хозяина, пеганка доверчиво косилась на него. Но стоило замолчать Ерасу Колонкову, и лошадь снова начинала беспокоиться. И тогда, ругнувшись для порядку, а внутренне радуясь, лесник затянул старинную, с детства полюбившуюся ему песню:
Лесничей доли нет тяжеле
И горше боли его нет…
А небо было по-прежнему ясное и воздух прозрачен. И солнце тонко струило нерастраченное за лето тепло.
Ближе к полудню подул ветер. Пришел ветер с низовьев Болян-реки. Понизовик… «Небось на сплаву теперь туго, — подумал Ерас Колонков. — Поприбавилось забот».
7Пришел понизовик. Своенравен. Силен. Раскидал плоты по реке, прибил к берегу бревна, чуть было не завернул на мели залом. А ехэ-горхонцы — люди спокойные, дважды одну работу делать не любят. Не любят, да приходится. Жить-то надо… А жизнь у них на лесных запахах и на крутых ветрах настояна.
— Понизовик, чтоб ему… — тихо ругается Мартемьян Колонков, изредка кричит сплавщикам, сгрудившимся на берегу: — Чего стоите? Отталкивайте!..