Ступени Нострадамуса стр. 47
воином, действительно звезды гасило, заслоняя их своим ореолом. Но колесом оно не было.
Это дискообразное тело стало снижаться над лагерем и приземлилось в ближайшем лесу.
Из люка появился глубокий старец в серебряной одежде. Он не стал спускаться по сброшенной лестнице, а как бы пролетел над ее ступенями и бодро зашагал по земле к лагерю воинов Александра.
Но у первых же палаток был схвачен эллинскими войнами.
Заговорил он с ними по — эллински, объясняя, что он философ и прибыл для встречи с Александром Великим.
Но воинам в его речи почудилось что — то чужое от варварского говора. Они взяли его под стражу и повели вдоль палаток.
Шестью огненными столбами пронзило солнце туман на востоке. Пришелец, глядя на своих стражей, подумал:
«Ошибку я здесь допустил, дал выговор свой европейский. Лишь шесть ударений в строке у Гомера, что эллинам близко».
Навстречу им вышел рослый красавец, одетый, как воин. Под туникой — латы, на поясе меч, но алый с золотом плащ на плечах и взгляд, пронзающий, орлиный, выдавали царя — полководца, силой равного титанам.
Нагая гетера, выбежала из палатки, стараясь попасться глаза Александру, но взгляд его устремился дальше и остановился на неизвестном высоком старце.
Перед Александром бдительные стражи преклонили колена.
— Кого мне ведешь, славный воин? — приветливо спросил Александр.
— Вот этот старик рвется в лагерь, увидеть желает тебя.
— Спросили его, кто таков он?
— По — эллински бойко лопочет, но что — то не та его речь. Слова — как из сумки дырявой. Не иначе, заслан к нам перс!
— Что, старец, все Дарию служишь? — пронзил пленника взглядом Александр. — Забыл он Гранике позор?
— От персов я так же далек, как ты от созвездий небесных, — смело ответил старец.
— К какой же ты ближе звезде?
— Философ я, ищу лишь правду. Пути Сократа повторю, ценя беседу с каждым.
— В военном лагере искал ты собеседника, должно быть? — с сарказмом спросил Александр, вглядываясь в спокойное морщинистое лицо старца. — Надеюсь, морщины твои — след мудрости ясной, глубокой?
— В тебе — Аристотеля дар.
Лицо царя изменилось. Он покраснел от злости и, топнув ногой, закричал:
— Как смел ты назвать это имя? Конями тебя растопчу! — И словно в ответ царской угрозе послышался конский топот.
Через мгновение с мокрого от пены скакуна соскочил на землю гонец и упал перед Александром на колено.
— Кентавры, Великий, кентавры!
Гнев Александра сменился усмешкой:
— Вина ему дать, чтоб не бредил.
Гонец осушил поднесенный кубок и, переводя дыхание, продолжил:
— Кентавры… Великий! Их тучи… На лагерь идут саранчой…
Старец властным жестом отстранил стоящего рядом с ним воина и подошел к Александру.
— Среди людей скоты бывают, но «скотолюди» не живут, и потому кентавров нет, — решительно начал он. — Есть пастухи на лошадях. Они табун взбешенный гонят, чтоб этот лагерь растоптать. А всадники добьют мечами.
— И ты, незнакомец, здесь бредишь?
— Увы, поверить надо мне!
— Как пеший мог ты все увидеть и раньше конницы поспеть? — раздраженно произнес Александр.
— Я их еще сверху заметил, — невозмутимо произнес старец.
— Где ж ты нашел гору такую? — грозно перебил его царь.
— Летал я выше гор любых…
— Ты, вижу я, мастер на сказки!
— В беседе я все разъясню!
Александр пронизывающе посмотрел на старца, затем на гонца и, приняв решение, положив пальцы в рот, так свистнул, что у всех в ушах зазвенело.
Издали послышалось ржание.
Любимый конь Александра Буцефал услышал призыв и черной молнией с развивающейся пенно — белой гривой и таким же вытянутым в скачке хвостом помчался к царю.
Вблизи Александра на полном скаку конь уперся передними копытами в землю, пробороздив полосы, и замер, словно врос в нее, телом дрожа и сверкая глазами.
Не касаясь стремян, единым прыжком, царь вскочил в золоченое седло и, вздыбив коня, приказал:
— На крае переднем палаток кладь каменную нанести. Табун пропустить меж палаток, за ними укрыться ползком. А всадников копьями встретить, в грудь раня коней наповал. Нырять воинам смело под стремя, копыт никаких не страшась. Ножом сухожилия резать, чтоб разом на землю свалить.
И, пригнувшись к пенной гриве, царь пустил Буцефала во весь опор.
Военачальники помчались следом, размышляя на ходу:
«Быстрей, чем молния сверкнет, разбит царем план пастухов. Подобного ему стратега нет!»
Мгновенный расчет полководца был верен.
На подступах к лагерю уже показались степные пастухи с факелами на длинных шестах, которыми они гнали табун на скопление палаток.
Обожженные кони бесились, налетали на скачущих впереди, передавая им ужас гонящего их огня.
И живая громада обрушилась на лагерь прославленных воинов.
Как