Сумчатые баллады стр. 49
приговор, который потом заменили 14 годами каторги.
Принесло его в Сидней вовремя — губернатор Маквори как раз запускал свои строительные проекты и ему очень нужны были люди. А Гринуэй оказался прекрасным архитектором.
После того, как он построил сиднейский маяк, его каторжный срок изволил как бы испариться, и Гринуэй уже как свободный человек успел понастроить целый ряд замечательных зданий в колониальном и тюдоровском стиле, проесть печенку двум администрациям и наградить город несколькими курьезами. Например, сиднейская консерватория располагается в спроектированных им конюшнях губернаторского дворца. Дело в том, что Гринуэй несколько увлекся и, когда здание было закончено, стало ясно, что держать в нем лошадей… это некоторый перебор. Тем более, что в Лондоне посмотрели на проект самого дворца — и зарубили его к русалочьей бабушке, потому что не были уверены, что в колонии найдется нужное количество земли, и были точно уверены, что в колонии нет таких денег.
Но в 1837 пришла к нему разрушительница собраний, в 1901 Австралия стала независимой… завелась у нее и своя валюта. А на купюрах, соответственно, разнообразные местные знаменитости и культурные герои.
Вот так вот выглядела бумажная купюра в 10 долларов.
И пусть кто—нибудь скажет, что у австралийцев нет чувства юмора. В какой еще стране вы найдете на деньгах изображение человека, приговоренного к виселице за подделку?
* * *Мелочи:
кустодиевская купчиха, кровь даже не с молоком, а со сливками. Все на месте — блеск в глазах, румянец, стать, платье и даже шаль. На коленях — кошка. И не какой—нибудь облегченный вариант, а, кажется, норвежская лесная. Во всяком случае, на коленях в свернутом состоянии она умещается не вполне.
И все это несется по забитой людьми и машинами улице делового центра на скутере для инвалидов, проскальзывая в щели, лихо объезжая заторы и предупреждая зазевавшихся жизнерадостным «Pardon!» Кошка спит.
Прихожу сдавать кровь. По помещению лаборатории мечется, видимо, медсестра, что—то раскладывая, переключая, разливая и сортируя.
— Мне бы…
— Да. Сейчас. Стойте, где стоите. Не мешайте.
Стою. Она опять что—то переключает и укладывает. В процессе защелкивает на моей руке браслет и опять пробегает куда—то мимо. По дороге обратно прихватывает пробирку с трубочкой. На конце трубочки, оказывается, игла. Я это обнаруживаю, когда ее втыкают в меня. Пробирка все всасывает со всхлипом. За это время медсестра успевает рассортировать десяток других пробирок. Выдергивает мою, вынимает иголку. Заклеивает меня, надписывает пробирку.
Смотрит на меня изумленно.
— А почему вы здесь стоите?
— Уже не стою. — говорю. — Спасибо большое.
Выхожу, закрываю дверь.
И уже от лифта слышу отчаянное.
— Подождите! Я забыла!
Оборачиваюсь.
— Пожалуйста. — говорит она. И улыбается.
* * *О жителях острова Мер в Торресовом проливе говорят, что они все поголовно балуются черной магией. Сами мерцы в черную магию не верят. Верить — это если может быть, а может не быть. А черная магия — вот она, все равно что сигарету прикурить, любой умеет. И ничего страшного. Нужно только смотреть, с кем ешь, о чем говоришь — соблюдать технику безопасности.
Местный протестантский священник объясняет — это все глупости. Сглаз, там, порча, мелкое несчастье навести — это все ерунда. Было, говорит, настоящее могущество, но теперь никто не умеет, потому что этому
перестали