Святое дело стр. 675
ожидая, что другой скажет наконец о самом главном. Он уже много раз пытался открыть свои чувства, но в последний момент терялся и вместо признания долго молчал. Эти безмолвные минуты были наполнены таким чистым, скрытым от всех счастьем, высоким и неповторимым, что они и сами боялись нарушить его.
Но уже не хватало встреч только в дни занятий, он должен был видеть ее каждый день, ощущать тепло ее рук, пусть ненадолго, лишь здороваться и прощаться, заглядывать в ее глаза, делиться своими радостями, маленькими и большими. А они, радости, бывали каждый день.
Вчера пришел Шилко, не подошел, подкатился на коротких крепких ногах, сияющий, гордый: «Товарищ лейтенант!..» И показал шоферские права.
Стало приятно не только потому, что солдат, как с другом, поделился своей победой, но и от мысли: «Уехал Шилко конюхом, а приедет из армии шофером третьего класса».
Сегодня Олег Рябов дал заветную тетрадь: «Вот, стихи мои… Вы как-то просили. Только дома читайте. Прошу вас…»
Но нередко приходилось нести к Наде и обиды, и неприятности. Он не мог не говорить с ней, с милым другом, о своих служебных делах так же, как и Надя не в силах была таить от него свои заботы.
На крылечке, наслаждаясь теплым вечером, сидел дед Иван, негромким надтреснутым голоском напевал старую солдатскую песню:
Русскому солдату
Тяжело служить,
Хоть какому хвату
Тошно станет жить!..
— А, Павлуша, — оборвал песню. — Садись, покурим. Или некурящий ты?
— Вы что-то не в настроении, — вместо ответа сказал Краснов. — Грустное запели.
— Молодость свою вспомнил, — вздохнул старик. — Был я тоже военным, вроде тебя, только в солдатах ходил. И милая была у меня хорошая, вроде Наденьки. Такие же волосы, глаза…
Надя заслышала голоса и вышла узнать, кто пришел. Увидев, обрадованно кивнула.
— О чем вы это, дедушка?
— Садись, послушай.
— А хорошее? — спросила, опускаясь на ступеньку.
— Нет. Чего уж тут хорошего!.. Так вот, иду я как-то с ней по улице, а тут возьми да повстречайся поручик наш, пьяный, как всегда. И давай меня в рожу тыкать да потешаться, власть свою выказывать…
— И вы стерпели? — спросила Надя.
— Стерпел. Поручик никудышный был. Ударить и то не мог толком, но бил, потому что я солдат — терпеть должен.
— Вы так ничего и не сделали? — Краснов не мог себе представить, что можно безнаказанно оскорбить человека.
— Тогда нет. В германскую солдаты его сами… Вроде как шальной пулей.
Наступило молчание.
— Ну, ладно, — первым очнулся старик. — Ваше дело молодое, гуляйте. А мне спать пора…
Он поднялся и ушел в дом.
Надя продолжала сидеть на ступеньке, обхватив руками колени.
— Вас
любят солдаты?
Краснов смущенно пожал плечами.
— Знаете, раньше, — сказала после короткого молчания, — когда я видела, что солдаты приветствуют офицеров, почему-то всегда задумывалась: что это? Искреннее почтение или формальный долг?
— Честь отдают друг другу все военнослужащие…
— Понимаю, — она слегка наклонила голову. — Это знак уважения мундиру, долг вежливости. Но я хочу сказать о другом. Ведь нужно, чтобы солдаты уважали офицера не только как лейтенанта или майора. А для этого они должны видеть в нем прежде всего человека.
— И сам он должен ценить и уважать в своих подчиненных человеческое достоинство, — убежденно добавил Краснов.
Надя вдруг тихонько рассмеялась и взяла его за руку.
— Смешно!