Тайна декабриста стр. 15
библиотеку, вот залы его, уставленные десятками шкафов. Но книги не умещались в шкафах и, как воды, прорвавшие плотину, затопляли все — лежали на столах, на стульях, на полу. И среди этих сокровищ расхаживал сам просвещенный хозяин, в накинутом на плечи пледе, благообразный, с длинной редкой седой бородой и умными глазами.
— Из Америки приезжали знакомиться с библиотекой, да! — говорил Успенский. — Господин Грабин Алексей Владимирович, библиотекарь конгресса, даже описание ее издал…
Он рассказывал о том, как росла библиотека. Но время шло, Егудин старел и все чаще стал задумываться над дальнейшей судьбой своего собрания. Революционные события 1905 года в Крутоярске напугали купца. Хотелось ему, чтобы библиотека стала после его смерти достоянием родного города или какого-либо большого университета и носила имя ее собирателя. Но при всей своей начитанности Егудин продолжал оставаться, прежде всего, коммерсантом, дельцом: мыслимо ли даром отдать то, во что вложены огромные деньги? К тому же и материальные дела его пошатнулись.
После долгих раздумий Егудин решил предложить свою библиотеку правительству. Запросил он много ниже ее действительной стоимости. Директор Публичной библиотеки в Петербурге доложил царю и в ответ получил «высочайшую» резолюцию Николая II: «Из-за недостатка средств отклонить».
Егудин поместил в газетах объявление о продаже библиотеки. Охотников долго не находилось, потом прибыл представитель одного московского мецената, что-то прикидывал, рассчитывал и, наконец, не моргнув глазом, предложил очень скромную сумму. Егудин колебался. Чуяло его сердце, с какой целью хотели приобрести библиотеку: пустив ее с молотка в розницу, «меценат» мог выручить втрое.
Вот тогда и прикатил снова из-за океана господин Грабин, на сей раз в качестве официального лица — заведующего «славянским залом» библиотеки конгресса США — и принялся улещивать Егудина.
Геннадия Васильевича знали как человека в торговых делах прижимистого, оборотистого, но далеко ему было до этого высокообразованного хищника американской выучки! Грабин быстро раскусил мотивы и побуждения, двигавшие Егудиным, его слабые струны и искусно играл на них. Он то проливал бальзам на уязвленное купеческое самолюбие, с пафосом именуя его труды «титаническим культурным делом», то заставлял еще и еще раз переживать страх за судьбу своей библиотеки.
И это было далеко не все; у Грабина имелся в запасе еще один крупный козырь.
— Вы знаете, Геннадий Васильевич, что при крупных политических потрясениях (Грабив избегал прямого употребления слова «революция») в первую очередь бывают обречены на гибель культурные ценности? Но это — в худшем случае, В лучшем — вы рискуете лишиться своего собрания, не получив взамен ничего…
Знал, куда бил, ловкий провокатор! При этом доводе Егудин даже в лице изменился.
— Заверяю вас, Геннадий Васильевич, что в библиотеке конгресса ваше собрание ни в коем случае не будет разрознено, — завершил свою длинную речь Грабин. — Оно войдет в нее как единое, неделимое целое и составит украшение «славянского зала». На какой бы сумме мы с вами ни сошлись, все равно оно будет рассматриваться, как ваш личный дар американской нации. Можете быть уверены, что западное просвещение оценит его по достоинству…
И уговорил!
Заколоченное в ящики собрание Егудина погрузили в семь товарных вагонов, и покатилось оно без малейшей задержки через всю Сибирь, Европейскую Россию и Германию на причал в Антверпене. Там книги перегрузили на пароход… Егудин оставил себе часть рукописей