Тайна прошлогоднего снега стр. 26
Не мог же он знать, что умрет!
— Все старики завещания пишут.
— А Гафка-то тут при чем?
— Здрасте. Ему же четырнадцать лет было. По собачьим меркам это все равно, что восемьдесят по человечьим.
— Гафчику — восемьдесят лет?! — опешила я. Такому маленькому, пушистенькому, игривому Гафчуньке было восемьдесят?..
— Ну да, — кивал Володька. — Он просто выглядел молодо. Есть же такая поговорка: «Маленькая собачка до старости щенок».
— Ну-у, не зна-а-а-ю, — снова протянула я, и вправду не зная, верить Воробью или не верить. Вообще-то всякое в жизни бывает. Я вон недавно прочла в какой-то газетке, что
ученые скрестили овцу, курицу и корову — и получилась «коровцекура», которая дает молоко, несет куриные яйца, да еще и шерсть с нее стричь можно.
Короче, я решила не заморачиваться, а дочитать Гафчикино завещание до конца.
Концовка была в стиле девятнадцатого века. Похоже, Гафч позаимствовал ее у Диккенса (у Володькиных родичей этого Диккенса было хоть зачитайся — аж тридцать томов):
…Прошу благосклонно принять уверение в моем особом уважении, глубочайшем почтении и страстной любви, с которыми я имею честь быть вашим всегда преданным Гафчиком! Тысячу жареных кальмаров мне в глотку!..
— А это еще что такое? — ткнула я пальцем в последнюю — явно из другой «оперы» — фразу.
— Это он, наверное, от твоего дедушки капитана Кэпа, услышал, — предположил Воробей. —
Сказать-то Гафч ничего не мог, вот, видимо, и решил написать, чтоб хоть так почувствовать себя морским волком.
— Офигеть, — сказала я. А чего тут еще скажешь?..
— Ну что, пошли? — спросил Володька.
— Куда?
— Выполнять последнюю волю Гафча.
В общем, мы натянули на нашего четвероного друга тельняшку моего дедушки — капитана Кэпа — и положили его в рюкзак. Туда же для груза (чтоб быстрее пошел ко дну) сунули собрание сочинений Толстого (именно книги Льва Толстого чаще всего находил Воробей на полу рядом с книжным шкафом).
И пошли к Москве-реке.
Настроение у нас было похоронное, что неудивительно — ведь мы шли хоронить нашего милого Гафку. Кто бы мог подумать, что в собачьем тельце Гафчика жила душа моряка… Гафчик, Гафчик, бедный мой Гафчик, раскаивалась я на ходу запоздалым раскаянием, бывало я на тебя покрикивала, когда ты — любопытный пес — лез своим холодным носом не в свое дело. «Не твое собачье дело!» — кричала я. А ты, несмотря на это, продолжал нежно любить меня и завещал мне самое дорогое, что есть у собаки, — свою собачью миску… «Ох-хо-хонюшки…» — мысленно вздыхала я. О чем же ты думал, бедный Гафч, в последние секунды своей собачьей жизни, что творилось в твоем собачьем сердечке, когда ты понял, что умираешь? Кто знает… Кто знает… Надо же, такой облом. Пришел, называется, тортиком полакомиться, а смерть — цап-царап!.. И ведь таких обломов в жизни полным-полно, и не только у собак, но и у людей. Поехали вы, к примеру, на юг, к морю, покупаться, да и утонули там. Или полетели на самолете, а самолет взял да и разбился. А можно никуда не ехать и не лететь, а дома ложкой супа захлебуться или кусочком сыра подавиться.