Темные искусства стр. 6
ты и сам сошел с ума.
Макгрей молчал. Он смотрел на нее не мигая, его грудь медленно вздымалась.
— Ты видел дьявола, не так ли? Видел его рога и опаленную плоть. Видел, как он убегал. Было такое?
Макгрей едва дышал.
— Откуда вы знаете?
Цыганка положила ладони на стол — ногти на них походили на когти орла.
— Я вижу такие вещи, мой мальчик. Я вижу, что с твоей младшей сестрой случилось нечто чудовищное. Нечто невыносимо ужасное.
В этот момент дверь распахнуло сквозняком, от чего угольки в очаге замерцали.
— За такими вещами тянется след, мой мальчик, — продолжила она. — От них несет смрадом. Смрадом демонов.
У Макгрея открылся рот. Весь Эдинбург только и судачил, что о показаниях Клоустона. О том, что Фиалка упомянула дьявола, писали во всех газетах. Ему хотелось крикнуть об этом, схватить эту женщину и вытолкать ее отсюда прочь, однако в глазах ее было нечто такое, от чего он никак не мог отвернуться. Она смотрела на него почти по-матерински проницательно. Цыганка подалась к нему и прошептала:
— Ты же видел, что случилось там на самом деле, так ведь? Ты видел то, что вижу я.
Холод с улицы пробирал Макгрея до костей. Он редко мерз, но все-таки поежился.
— Я вижу еще кое-что, — торопливо произнесла цыганка, будто достучаться до зябнущего Макгрея стало проще. Она улыбнулась, но уже теплой, утешительной улыбкой. — Возможно, для твоей сестренки еще есть надежда. Пока еще есть.
Макгрей напрягся всем телом; это оцепенение было словно щит, которым он сдерживал цыганку. Эта женщина говорит ему те самые слова, которые он так жаждал услышать. Тем больше причин оставаться настороже.
Он молчал, и женщина наклонилась поближе. Ее глаза тоже горели, как угольки.
— Я могу помочь тебе.
Макгрей с недоверием посмотрел на нее, костяшки на его кулаке побелели. И все же взгляд отвести он не мог.
Лицо цыганки растянулось в улыбке.
— Мы можем помочь друг другу.
[I]2 июляПубличное слушание по делу о смерти мистера Джеймса Макгрея, эсквайра, и его супруги Амины Макгрей (в девичестве Дункан) в шерифском суде Данди
Доктор Клоустон неохотно вышел вперед. В зале суда стояла загробная тишина, и его шаги прозвучали оглушительно. Руки у него дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы не выдать волнения. Взгляды присутствующих, все как один неприязненные, сверлили его так, словно убийцей был он сам.
С высоко поднятой головой он дошел до свидетельской скамьи, принес присягу и сел дожидаться, пока к нему подойдет прокурор.
Тот же, совершенно лысый, с черепом, блестевшим как полированный мрамор, явно не спешил: перекладывал и изучал свои бумаги, не придавая внимания тому, что весь зал замер в напряженном безмолвии.
Клоустон взглянул на молодого Адольфуса Макгрея, который только что дал показания. Ему было двадцать пять, и он, рослый и широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла, выделялся среди прочих слушателей. Бледный, как полотно, он разглядывал свою перевязанную ладонь, которую прижимал к груди. Рана на ней еще не до конца затянулась.
— Доктор Томас Клоустон, — внезапно произнес прокурор, от чего многие в зале суда вздрогнули, — из Эдинбургской Королевской лечебницы для душевнобольных.
Зачитывая должность доктора и гнусно при этом ухмыляясь, он приблизился к Клоустону. Тот заметил у прокурора во