Том 1. Корни обнажаются в бурю. Тихий, тихий звон. Тайга. Северные рассказы стр. 7
истории.
Даже тишина, которую герой романа «Камень-сердолик» художник Савичев пытался запечатлеть в картине, словно соткана для него из взрывов, криков, треска автоматной пальбы, гула набата. Он разделяет тишину на мелодии, выкрики, плачи, извлекает из нее всю полноту звучания. «Савичев сжал кулак, чувствуя теплую, нагретую солнцем до бархатистости зелень горькой травы, с напряжением прислушался; того, что он хотел услышать, не было, была жизнь и ее голоса… Ему необходимо было увидеть взвившиеся вверх огненные потоки над избами, увидеть смерть там, в оврагах, лица, безумие; ему необходимо услышать взрывы и пулеметы, пусть гарь залепит ему гортань, пропитает насквозь от подошв до сердца», — таков, может быть, самый характерный герой Проскурина, герой, душа которого словно «притягивает молнии», ощущает все сдвиги, толчки в исторической, социальной почве, «переводит» их на язык нравственно-философских исканий.
В период создания романа «Глубокие раны», в годы работы над вторым романом «Корни обнажаются в бурю» (1962) и позднее Петр Проскурин создал множество новелл, повестей, в центре которых именно «дни смятенья», мгновенья, когда молнии ударяют в вершины. «Цена хлеба», «На изгибе», «Над Амуром», «Мост», «Луна», «Шестая ночь», «Зеленый шум» — это малая проза глубокого напряжения, душевных движений огромного драматизма.
* * *Созданию романа «Корни обнажаются в бурю», двух интереснейших повестей о нравственном становлении молодых рабочих в суровых условиях Камчатки и Дальнего Востока «Тихий, тихий звон» (1966) и «Тайга» (1970) предшествовали особые «удары молний» в сверхчуткое сознание писателя. Эти удары, на первый взгляд, исключительно мягкие, отнюдь не насильственные. Но как важны они в сотворении судьбы!
Ход кеты в дальневосточной реке… «Пожалуй, то чувство, что постепенно охватывало меня, передать невозможно, да я и сам не знаю до сих пор, что это было: пожалуй, можно сказать одно — какой-то глубинный, извечный ход жизни затягивал и затягивал меня в свой процесс; происходило нечто такое, о чем я до сих пор и не подозревал и что глубоко и как-то болезненно ярко отражалось во мне, не в душе, не в сердце, а как бы во всем моем существе, и я опять начинал чувствовать себя всего лишь ничтожно малой и все более растворяющейся частью мощного и непрерывного потока жизни», — вспоминал писатель в одной из автобиографических повестей.
Мгновенно возникающее в такие минуты чувство противоположности единичной и потому бессильной человеческой личности и многочисленной и всемогущей жизни природы рождает страстное желание — хоть на миг заглянуть в тайные глубины этой родовой жизни, понять суть судьбы человеческой…
«Рыбы, с загнувшимися челюстями, горбатые, с обтрепанными хвостами, рыли ямки с необычным упорством и терпением. Они шевелили песок и гальку носами, помогали себе плавниками, извивались из последних сил всем телом, колотили о дно хвостом, ложились на бок и бились о дно всем телом и опять начинали раздвигать песок и гальку все в одном и том же месте носом. И когда все было готово, в углубление на дно откладывалась розоватым бисером икра, вспыхивало облачко молок, и рыбы начинали теперь уже нагребать на оплодотворенную икру песок и гальку… обессиленные, еле шевеля плавниками и хвостом, они становились на караул, каждая у своего бугорка; они неумолимо засыпали, уходили из жизни, но до самого последнего конца продолжали держаться у гнезда своего будущего