Тревожная кнопка стр. 84
назад он планировал остаться, дабы потешить самолюбие, доказать, что он по-прежнему боеспособен, то сейчас позабыл о всяком самолюбии. Ему тоже было очень комфортно. В холодную воду он больше не ступал.
— Хочешь, я останусь?
— Да… Раскладушку поставим на кухне.
* * *Как бы этого кому не хотелось, а страшное все-таки случилось. Употребление нецензурных выражений в литературе, прессе и кино Государственная дума наконец-то после долгих дебатов и споров запретила. И даже карала штрафом, возложив взыскание оного на административные органы. А значит, у отечественных участковых появилась еще одна прекрасная возможность «рубить палки». О чем и сообщил на летучке подчиненным начальник отдела Сычев Анатолий Сергеевич. Закон имел обратную силу — все изданные книжонки, содержащие мат, должны изыматься из продажи, запечатываться в закрытую упаковку и украшаться значком «18+». А кто не успел, тот попал на протокол.
Никита воспользовался этим мгновенно. По пути в опорный заскочил в универмаг, пошептался на скромном развале с продавцом книг, изъял протоколом парочку детективов, вышедших из-под пера местного криминального прозаика. Последний пользовался у юрьевских читателей спросом, выдавая на лотки по роману в месяц. Потом Сапрыкин позвонил литератору и предложил заглянуть на опорный пункт, мол, есть отличный сюжетец. Они были знакомы, прозаик на заре своей карьеры приходил за консультацией, потому что проживал на участке Никиты.
Через пятнадцать минут матерый писатель-рецидивист чинно зашел в кабинет, дружески поздоровался со Светочкой и Володей, после чего сел перед Сапрыкиным, держа наготове диктофон и блокнот с авторучкой. Было ему чуть больше пятидесяти, и походил он, скорее, на завсегдатая распивочной, нежели на деятеля культуры. И лишь золотистые часики от «Longines» намекали, что с гонорарами у него полный порядок. Если, конечно, часы настоящие, а не таможенный конфискат. После нескольких дежурных реплик он перешел к делу:
— Я готов. Итак?
Никита не торопился радовать обещанным сюжетом. Показал изъятую на лотке книжку:
— Ваше произведение, Эдуард Аристархович?
— Да, — чуть удивленно ответил приглашенный.
— Точно ваше? А то, знаете ли, слухи ходят, что сейчас за писателей другие пишут. Негры какие-то. А писатели только за имя получают.
Эдуард Аристархович на мгновение потупил глаза, но тут же поднял их и, приложив руку к груди, заверил:
— Я пишу только сам.
— То есть вы отвечаете за каждое свое слово?
— Разумеется… А к чему эти вопросы, Никита Романович?
Сапрыкин раскрыл книгу на закладке. Весь роман проштудировать он вряд ли успел, видимо, на нужные места показал продавец.
— Читайте… Вслух. Вот здесь.
Писатель нацепил тяжелые очки «Yaguar», тоже, к слову, недешевые, нашел строчку, но, бросив взгляд на Светочку, стушевался:
— Хм… Но… Это… Тут дама.
— Ага… То есть вы человек интеллигентный и воспитанный. Так?
— Стараюсь…
— Но при этом не стесняетесь употреблять подобные выражения тиражом аж… — Никита посмотрел на выходные данные, — ого… И как это понимать?
Литератор, ожидавший совсем другого приема, заметно растерялся. Потом взял себя в руки и улыбнулся:
— Вам, наверно, это сложно понять… Мат в данном случае не является ругательством и оскорблением общественной морали. Это, так сказать, художественное средство для раскрытия образа персонажа. Сами посудите, если убрать его или заменить на благозвучные синонимы, текст заметно обеднеет. И потом… Роман не предназначен для публичных чтений.
Никита несколько секунд красноречиво молчал. Так молчат