Трилогия "Первопроходцы" стр. 2068
еще закрыт льдами, но этот ветер принес с Индигирки добротный торговый коч брата нынешнего колымского целовальника, Матвея Коткина. Среди его покрученников был Тарх Стадухин, на том же борту оказался свешниковский приказчик Федька Катаев с грузом ржаной муки, перекупленной на Индигирке.
— Вот и животы приплыли! — со злорадной усмешкой воскликнул Михей, расправил по щекам золотистые усы и перепрыгнул на коткинский коч.
Сколько ни возмущался Федька, что рожь не свешниковская, а купленная им для торга, разъяренная стадухинская ватажка дочиста ограбила его. Торгового человека Матвея Коткина с покрученниками силой пересадили на старый коч, а на его добротное торговое судно перекидали все ненужное для похода.
— Меняю два малых суденышка на твое ладное! — весело злословил Михей на укоры Коткина. — Другое заберешь у брата!
— Мой брат — целовальник! Он-то причем? С приказного свой коч спрашивай! — жалобно плакался пограбленный торговый человек.
Стадухин радовался новому судну, случаем добытому припасу для похода, на который имел наказную память от воеводы. Призывы пограбленных к совести и справедливости слушал то злорадно улыбаясь, то начальственно хмурясь. Тарх вынужден был перейти к брату, поскольку его хозяин глядел на него зверем и клял все пинежское отродье, но пока отряд Стадухина не ушел, вынужден был считаться с силой. На просторном купеческом коче ценой не меньше двухсот рублей, с припасом хлеба и с воеводской наказной памятью.
Михей Стадухин ждал разводий, чтобы уйти к Погыче, пытал брата о новостях Якутского острога. Тарх смущенно вздыхал, конфузливо улыбался и отводил глаза, между его бровей все глубже и отчетливей напрягалась складка. Он не решался сообщить главного, пока брат не спросил в упор.
— Была жива-здорова, когда уходил! — промямлил, поднимая унылые глаза. — Пожар там спалил двенадцать домов и Гераськин, а твой обгорел не сильно. Гераська худо-бедно торгует. Любит его Бог… А я неудачно промышлял.
— Не могла Арина бросить Гераську? — крестя грудь, Михей впился в брата испуганными глазами. — Пригрела?
— Я не хотел быть им обузой, — снова опустил глаза Тарах. — Раз ты Матвея пограбил, мне с ним жизни не будет. Придется промышлять с тобой…
Старший нетерпеливо кивнул и переспросил, всматриваясь в ускользающие глаза брата:
— Кому не захотел быть обузой? — Поскольку Тарх мялся и думал, как сказать, приглушенно вскрикнул: — Арина живет с Гераськой?
— Живет, а как, не знаю! — пуще прежнего смутился Тарх. — Не по дворам же ему скитаться. Помогает ей. Дом твой подновил, Нефедку учит… Куда уж родней? Племянник все-таки! — Набравшись духу, зыркнул исподлобья и с дрожью в голосе добавил: — А спят вместе или порознь, того я не знаю!
— Так оно и лучше, —
побелел Михей, тряхнул головой, скинул шапку, перекрестился на восход. По его обветренным щекам покатились слезы. Он смахнул их рукавом, нахлобучил шапку и больше не заводил разговоров об Арине.
Ветер разнес льды за губой. Стадухин с беглыми казаками и промышленными болтался возле устья, высматривая проходные разводья, а Федька Катаев с Матвеем Коткиным на его старом кочишке поплыли в Нижний жаловаться. Перед самым уходом оттуда сплавились на струге скандальные ленские казаки, переметнувшиеся к Власьеву на Индигирке: Федька Ветошка с Пашкой Кокоулиным. С ними выбрался из Среднего зимовья тамошний служилый Пашка Левонтьев. Власьев послал их для служб при ярмарке, но они узнали о стадухинском походе