Трилогия "Первопроходцы" стр. 2069
и приплыли самовольно со своим хлебным и путевым припасом, для этого кабалились у торгового Михейки Захарова.
— Мишка, возьми! — запросились, не каясь, не кланяясь, будто требовали возвращения долгов.
— Содому нам не хватало! — буркнул Бугор без прежнего запала. Он был отходчив.
Длиннорожий Кокоулин вперился в него хищным взглядом щуки. Ветошка напряженно молчал с окаменевшим лицом и поджатыми губами. Левонтьев смахнул с головы шапку, шершавой ладонью разгладил лысину, блестевшую капельками пота, со снисходительной улыбкой в уголках глаз, поучающе изрек:
— Господь велел прощать братьев семьдесят раз, помноженных на столько же, — похлопывал по известной всем суме с Библией и вскарабкался на борт.
— Возьми! — вступился за них добродушный и мягкий Иван Казанец.
Угрюмый Евсей Павлов, посопев обветренным носом, взглянул на атамана и согласно кивнул.
Печалясь утратой жены и от того подобревший, Михей Стадухин с неперегоревшей тоской в глазах вспомнил совместные походы при атамане Галкине и, к неудовольствию некоторых, тихо зароптавших, махнул рукой:
— Как решат раненые Заразой, так и будет!
Кирилл Проклов, Юша Трофимов, Иван Пуляев, которому Кокоулин прострелил руку, досадливо уставились на Пашку: спина колесом, широкие плечи, натруженные ладони со взбухшими жилами. Зараза с вызовом глядел снизу, выпытывая, что у них на уме.
— Молчите? — С грубой беспечностью вскинул жесткую бороду и желчно усмехнулся, шевельнув выгоревшими усами. — Когда вы меня били, я тоже молчал, а после задумал мщение, что били не за тот грех, напрасно позорили. Слава Богу, тебя, Васька, не высмотрел — убил бы под горячую руку. А сейчас ни на кого зла не держу.
— Он еще нас и прощает! — возмутился было Бугор, но осекся и презрительно бросил:
— Да хрен с ними!
То же самое приговорили другие раненые Кокоулиным-Заразой. Вместе с ними набирался отряд почти в три десятка человек. С такой силой нестрашно было отправляться к сильным народам, не знающим власти русского царя. Путь очистился попутным ветром с запада. Вольница казачьего десятника почитала молебен об отплытии, испросила милостей у Николы Чудотворца — заступника скитальцев, и подняла парус. Погода была ясной. Над тихим морем голубело небо без облаков, по синим хребтам в дымке неспешно катилось желтое солнце. Здесь берег выглядел веселей, чем между Колымой и Индигиркой: синие горы вдали, каменистая тундра, промытый галечник, на который набегала волна прибоя.
Клокотала вода под днищем коча, отдалялась суша. Погода не менялась до светлой полуночи, только рассеянное солнце собралось в красный круг, присело за гору и в его лучах зарозовели верхушки Великого Камня. Юшка Селиверстов весело приплясывал у руля, обитого жестью, указывал, кому и как пособлять движению судна. Купец Анисим Мартемьянов, спрятав пышную бороду за пазуху, клал поклон за поклоном на манящий восход, на крест, поставленный на носу коча. Плутовато поглядывая на него, Селиверстов окликал Кокоулина, дремавшего на носу коча:
— Здесь нет грязного мелководья… Пашка! Следи за цветом воды, по нему глубина видна. Хорошо смотришь?
— Хорошо смотрю!
— Шестом мерить не ленись!
— Две сажени! Дно вижу.
— А ты проверь. Чистая вода сильно скрадывает.
Зараза ткнул шестом по борту, поднял, осмотрел намокшую метку:
— Три аршина с пядью!
— Так-то! — торжествуя, рыкнул Селиверстов.
Ветер был ровен, коч быстро бежал вдоль берега сутки и другие. Юша дневал и спал возле руля. Если впереди блестели льды, загодя