Трилогия "Первопроходцы" стр. 2157
нагнать торговые суда и прийти на Колыму первым. Вначале ему везло. Но попутный ветер, уносивший к восходу Федота Попова и торговые кочи, с каждым днем слабел, за Святым Носом он стал меняться, и Юша успел укрыться в безопасном месте. Артем Осипов по команде кормщика бросил за борт двухпудовый железный якорь, и тут их накрыл густой июльский снегопад.
— Оно и лучше! — петушился Селиверстов, стряхивая снег с бороды. — Един Господь знает, что сейчас терпят торговые суда и где прячутся.
Встречный ветер гнал льдины, они окружали коч. Стоять пришлось неделю и другую. На судне не голодали, не мерзли, стала заканчиваться вода в бочках — топили снег. Ветер все же переменился и отогнал льды. Юша дождался проходных разводий и повел коч на Индигирку. Не дойдя до ее устья, он опять укрылся, чтобы запастись свежей водой, птицей, рыбой и топливом. Здесь его нагнало казенное судно с Лены, им правил именитый мореход-первопроходец Иван Ребров. Когда Юша уходил из Якутского острога, мореход был в немилости у воеводы: не желая кланяться выкресту и о чем-то просить, нес унизительные караульные службы. Из того, что старый казак правил казенным судном, Юша понял — власть переменилась.
— Юшка, что ли? — Ребров подвел свой коч к его борту. — Однако недалеко ушел. Да и куда к лешему выпускать в море после Ильина дня?!
— На пятой неделе был против Яны! — прихвастнул Селиверстов. — Кабы не встречный ветер, добрался бы… А ты на Колыму?
— Туда, на приказ, менять Тимоху Булдакова! — степенно, но без гордыни ответил Ребров, будто шел на рыбную ловлю.
— Вот как?! — удивленно взглянул на него Селиверстов. — Торговые, с дружком твоим, Михейкой Стахеевым, моих людей на Яне к бунтам подстрекали. А я явил воеводе полста пудов рыбьего зуба. Ты на Колыму придешь, взыщи с них!
— Сразу взыщи! — ругнулся Ребров. — Лепятся все, как банные листы. Меня новый воевода послал не только на приказ, но искать новые земли, к полуночи от Яны и Индигирки! А твоего благодетеля-выкреста приставы повезли в Москву под белы рученьки. Проворовался. На Семенов день вступил в воеводство царский стольник Иван Павлович Акинфов. По нашим жалобам вел сыск и описал Митькины животы: рухляди на две тысячи рублей с лишком, денег — почти четыре тысячи, кабал тыщ на семь.
— Туда и дорога благодетелю! — не скрывая радости, просиял Селиверстов, смахнул шапку и размашисто перекрестился. — С меня только вытянул кабал на половину отнятого, Ирод!
Ребров встал на якорь неподалеку от Селиверстова. Бывшие при нем люди спустили на воду лодку с пустой бочкой, с другой стали выставлять сеть. Селиверстов громогласно давал им советы, потом переправился на казенное судно и стал навязчиво, в подробностях, рассказывать, как зимовал. Он так пристально смотрел Реброву в глаза, льнул к его лицу носом, что тот отстранялся, отходил, якобы по делам, Юша же следовал по пятам, беспрестанно жалуясь, ругая торговых и промышленных людей.
— Чем помочь? — двумя руками отстранил его от себя Ребров.
— О чем я тебе сейчас говорил?
— На Колыме разберемся, но и ты помоги мне, сходи в Нижнее Индигирское, к Коське Дунаю с Гришкой Татариновым, передай груз и наказы.
Пристально глядя на нового колымского приказного, Юша скрюченными пальцами подоил бедняцкую бороду и раскричался:
— Как