Трижды пестрый кот мяукнул стр. 5
102 градусов. При инфлюэнце так случается. Этот вирус также убивает полезную флору в носоглотке, поэтому легкие могут быть заражены. В результате наступает бактериальная пневмония.
— Благодарю, Доггер, — сказала я. — Ценю твою честность. Он умрет?
— Я не знаю, мисс Флавия. Никто не знает. Доктор Дарби — хороший человек. Он делает все, что может.
— Например? — в случае необходимости я бываю безжалостна.
— Есть новое лекарство из Америки — ауреомицин.
— Хлортетрациклин! — воскликнула я. — Это антибиотик!
О его открытии и извлечении из образца почвы в штате Миссури упоминалось в выпуске «Химических обзоров и протоколов», которые как по часам доставлялись в Букшоу каждые две недели, поскольку дядюшка
Тар оформил пожизненную подписку, а мое семейство не удосужилось уведомить редакцию журнала о его кончине.
— Благослови тебя господь! — выпалила я, уверенная, что Доггер так или иначе приложил руку к лечению отца.
— Ваша благодарность должна быть направлена на доктора Дарби. И не забудьте первооткрывателя этого лекарства.
— Разумеется, нет!
Я взяла на заметку помолиться перед сном за доктора Дуггара (кажется, так его зовут?) — американского ботаника, выделившего это вещество из заплесневелого образца почвы в огороде Миссури.
— Почему его назвали ауреомицин, Доггер?
— Потому что он имеет золотой оттенок. Aureus — по-гречески золото, а mykes — гриб.
Как все это просто, когда ты понимаешь мельчайшие детали! Почему жизнь не может быть всегда такой простой и ясной, как в тот момент, когда человек в Миссури склоняется над микроскопом?
Мои веки отяжелели. Свинцовые веки, подумала я и подавила зевок.
Я не высыпалась толком уже сто лет. И кто знает, когда мне подвернется следующая возможность?
— Спокойной ночи, Доггер, — сказала я, наливая кипяток в грелку. — И спасибо.
— Спокойной ночи, мисс Флавия, — ответил он.
На следующее утро я открыла покрасневшие глаза и увидела прикрытый салфеткой сэндвич с говядиной и латуком, укоризненно взирающий на меня с тумбочки.
Наверное, мне надо было его съесть, подумала я, несмотря на отвращение. Всю жизнь мне читали нотации о том, что нельзя выбрасывать продукты, поэтому чувство вины срабатывало на автомате, словно сирена в магазине.
Сражаясь с тошнотой, я потянулась к тарелке и подняла салфетку.
Под ней лежали две еще теплые поджаренные лепешки, с обеих сторон намазанные медом — в точности как я люблю.
— Доггер, — сказала я, садясь в кровати. — Ты стоишь дороже рубинов. Ты сливки общества, бесценный перл.
Я жевала и испытывала состояние, близкое к блаженству, одновременно рассматривая комнату. Как хорошо вернуться домой, лежать на своих подушках, прислушиваться к знакомому тиканью будильника, искать пятна на пожелтевших от ветхости викторианских обоях, где, если хорошенько присмотреться, затейливые красные виньетки складываются в голову дьявола, выглядывающую из банки с горчицей.
Все это снова принадлежит мне или скоро будет моим, и я могу делать, что хочу. Трудно поверить, но это так. Когда десять лет спустя обнаружили завещание моей матери Харриет, все были в шоке, а особенно я, когда оказалось, что она завещала Букшоу мне.
Целиком.
И полностью.
До последней вилки.
Не то чтобы все уже было улажено окончательно. Оставалась куча возни с документами, но в конце концов дело было на мази. Букшоу мой.
Полагаю, это звучит бессердечно, но это правда. Большую часть прошлого года я пыталась смириться с мыслью об ответственности,