Ты и я стр. 64
тобой? У тебя какая-то заразная болезнь?
— Нет. Не беспокойся. Оставь меня, занимайся своими делами, как будто меня нет здесь. Договорились?
Я сглотнул.
— Договорились.
У нее была малярия. Как у Караваджо.
Велела мне заняться моими делами. Прекрасно. Никаких проблем. Это я всегда умел делать. Я принялся играть в «Соул Ривер». И никак не мог одолеть все то же чудовище. Но время от времени, не удержавшись, поглядывал на Оливию.
Она ни минуты не лежала спокойно. Все время крутилась и вертелась, будто лежала на ковре, усыпанном бутылочными осколками. То куталась в одеяло, то сбрасывала его, металась и мучилась, как будто кто-то терзал ее.
Меня бесило, что, стараясь разжалобить, она так нарочито подчеркивает свое недомогание. Мне казалось, все это сплошное притворство и она специально так делает, чтобы досадить мне.
Я включил наушники на полную громкость, отвернулся к стене и так уткнулся в книгу, что пришлось даже скосить глаза. Прочел несколько строк и уснул.
Я проснулся часа через два. Оливия сидела на краю дивана, обливаясь потом, нервно дергала ногами и смотрела в пол. Сняла свитер, оставшись в синей сползающей майке, частично обнажавшей отвислые груди. Обливия оказалась такой худой, что походила на скелет — выпирающие кости, тонкие, узкие ступни, длинная, как у борзой, шея, широкие плечи, руки…
А что это у нее на руках?
Багровые синяки в красных точечках.
Она подняла голову:
— Поспал, да?
Место в Сицилии, куда папа хотел отправить ее…
— Что?
Деньги…
— Спал?
При моем появлении родители всегда прекращали разговор об Оливии…
— Да…
Незаразная болезнь…
— Мне надо поесть что-нибудь…
Она походила на бездомных, обитавших в парке виллы Боргезе, спавших там на скамейках. Они спрашивали, нет ли у меня мелочи, пили пиво. Я обходил их стороной. Они всегда пугали меня.
— Дай печенья… Немного хлеба…
И теперь один из них оказался здесь.
Я поднялся и принес Оливии упаковку с хлебом.
Рядом со мной. В моей норе.
Она бросила хлеб на диван.
— Хочу помыться… Я сама себе противна…
— Здесь только холодная вода.
Я удивился, что смог ответить.
— Не важно. Я должна что-то делать, — произнесла она как бы про себя, поднялась и с трудом прошла в туалет.
Я дождался, пока зашумела вода, и бросился к ее рюкзаку. В нем лежали потрепанный бумажник, записная книжка со множеством вложенных в нее бумажек, мобильник и шприцы в упаковках.
7Растянувшись на кровати, я смотрел в потолок. В подвале стояла тишина, но если я задерживал дыхание, то слышал, как Оливия что-то делает в туалете, слышал машины, проезжавшие по улице, шуршание метлы — Мартышка убирал двор, — далекий звонок телефона, шипение горелки отопительного котла, шорохи жуков-точилыциков. И ощущал запах всех этих сваленных в кучу вещей: терпкий — деревянной мебели, и неприятный — отсыревших ковров.
И вдруг услышал, как что-то упало.
Я приподнял голову с подушки.
И заметил, что дверь в туалет приоткрыта.
Я встал и подошел к ней. Оливия — голая, кожа бледная — скорчилась на полу между унитазом и умывальником. Она пыталась привстать, но не могла. Ее ноги скользили по мокрым плиткам, словно лошадиные копыта по льду. На лобке у нее почти не было волос.
Я так и замер, глядя на нее.
Она