Ты и я стр. 67
от рака желудка, перенесла множество операций, и мы всякий раз должны были навещать ее — приходить к ней в тесную палату в больнице с креслами, обтянутыми дерматином, и журналами «Дженте» и «Эспрессо», которые листали только мы, с пластиковым покрытием на мебели, зелеными стенами, буфетом с сухими рогаликами, нервными медсестрами в ужасных белых сабо, уродливой плиткой на крохотной террасе без всяких растений. Бабушка лежала на металлической кровати, нашпигованная лекарствами, открыв беззубый рот без вставной челюсти, а мы через силу пытались улыбаться, глядя на нее, и про себя желали, чтобы она умерла как можно скорее.
Я не понимал, почему мы должны были навещать ее. Бабушка с трудом узнавала нас.
— Мы составляем ей компанию. Тебе тоже было бы приятно, — объясняла мне мама.
Нет, это неправда. Очень неприятно, когда люди видят, что тебе плохо. И если человек умирает, значит, он хочет, чтобы его оставили в покое. И зачем нужно было навещать ее, я так и не понимал.
Я посмотрел на сестру. Она вся дрожала.
И тут я вдруг вспомнил.
Вот идиот! Я ведь знаю, где найти лекарства.
— Придумал. Погоди. Я быстро.
8Накрапывал дождик, и я сел в трамвай номер 30.
К счастью, когда выходил из дома, Мартышка полдничал.
Я сел в конце вагона, глубоко надвинув на лоб капюшон флиски. Я — тайный агент, который должен спасти свою сестру, и ничто не остановит меня.
Последний раз, когда мы провожали бабушку в больницу, перед тем, как выйти из дома, она шепнула мне:
— Дорогой, собери с тумбочки все лекарства и спрячь их в мою сумку. В больнице эти проклятые врачи дают мне слишком мало болеутоляющих, заставляют мучиться. Только постарайся, чтобы никто не заметил.
Я сумел незаметно выполнить ее просьбу, никто ничего не увидел.
Я вышел поблизости от виллы Орнелла.
Но когда оказался у больницы, вся моя отвага куда-то улетучилась. Еще раньше я обещал бабушке, что навещу ее один, но так и не выполнил обещания. Мне трудно было говорить с ней так же беззаботно, как у нее дома. А когда приходил к ней вместе с папой и мамой, это вообще превращалось в пытку.
— Давай, Лоренцо, заодно и сдержишь слово, — сказал я себе и окинул взглядом парковку. Машины родителей там не было. В два прыжка я одолел ступеньки крыльца и пронесся по вестибюлю. Медсестра за стойкой оторвала взгляд от компьютера, но успела заметить только мою тень, исчезнувшую на лестнице. Я взлетел прямо на третий этаж. Пробежал по длинному коридору, выложенному бело-коричневой плиткой. Всего три тысячи двести двадцать пять штук. Я сосчитал их в тот день, когда бабушку оперировали. Мы с папой провели тогда в больнице почти весь день, а ее все не вывозили из операционной.
Я миновал комнату медсестер — они громко смеялись — и свернул направо. Навстречу мне двигался, шаркая ногами, живой покойник в голубой пижаме с синей оторочкой. Из глубокого выреза куртки выбивались седые завитки волос. Синевато-багровый шрам пересекал лицо от уха до самого рта. Женщина, сидевшая на каталке, смотрела на картину на стене, изображавшую бурное море. Из двери появилась маленькая девочка, и ее тотчас подхватила материнская рука.
Комната сто три.
Я подождал, пока сердце немного