Ты как девочка стр. 107
победили во всех олимпиадах и в тринадцать лет учатся в университете». Тон был презрительный. Наверное, в ее кабинете многие кричали, что их ребенок так плохо учится, потому что он способный.
Мамочка вышла из кабинета, в дверях кабинета обернулась и сказала:
– Мой ребенок – лучший, а вы холодная стерва, вы войдете в историю только потому, что выгнали его… Вы Дантес. Дантес известен всему миру как убийца Пушкина, иначе о нем никто бы не вспомнил.
– Да? Я Дантес? А ваш сын Мамкин считает себя интеллектуалом, а сам?! Куда он пойдет без образования?! Рабочим на съемки – он там камеру разобьет, продавцом в книжный магазин – его уволят за чтение книг в подсобке, он даже риелтором не сможет быть, ему придется самому платить за сделки! Вы еще придете и попросите, чтобы мы взяли его учителем в первый класс, а мы не возьмем!
– Я не приду и не попрошу, я известный писатель и уж как-нибудь смогу прокормить своего ребенка. С моей стороны будет не по-дружески выбросить его на рынок труда на съедение львам, – гордо сказала Мамочка.
Мамочка вышла из кабинета директора и заплакала. Плакала и приговаривала: «А ведь ты мог бы… Ты мог бы…»
Я понимал, что она плакала не оттого, что ей пришлось
унижаться. Наяву я знаю, что она тысячу раз могла бы унизиться ради меня. Но во сне я удивился. Она плакала от несбывшихся надежд: я, такой способный, не победил на всех олимпиадах, не учусь в тринадцать лет в университете. Я видел, что у нее дрожат руки, и губы трясутся, но мне было все равно. Это был какой-то другой я.
Мамочка развернулась и вошла в кабинет директора и начала уговаривать ее принять меня обратно. Она, такая гордая, просила, унижалась, ради меня напяливала на себя эту просительную маску. Как гордый волк, который напяливает маску козы ради спасения своего волчонка, чтобы волчонок получил аттестат и поступил в вуз.
В кабинете то была полная тишина, то раздавались звуки разговора, потом опять молчание, потом будто кто-то упал. Мамочка вышла из кабинета и сказала: «Все в порядке, иди на урок». А у самой губы дрожат и глаз дергается.
– Скажи мне, чего ты хочешь? Тебе ведь уже тринадцать лет, у тебя должна быть цель в жизни! – крикнула она вслед.
– Ничего. Я ничего не хочу. Я никогда ничего не захочу.
– А я больше не буду писательницей. Не буду писать свой тридцать седьмой роман.
Я стал ее утешать: «Ты можешь выйти замуж, в твоем возрасте это уже занятие». Я ее утешал и становился все выше и выше, как Алиса в Стране чудес, а она все меньше и меньше, пока я не стал совсем большим, а она не стала маленькой мамочкой. На этом месте я проснулся. В холодном поту, конечно.
Какой реалистичный сон, директриса как живая, и приемная как в жизни – стол, окно, кактус. Во сне мне было тринадцать. Пубертат – это ужас. Надеюсь, к тому времени, как у меня будут дети, придумают, как их усыплять на время пубертата. Как только ребенок посмотрит на взрослых с выражением типа «а не пошли бы вы все», ему раз – укольчик! Заснул –