Укрощение рыжего чудовища стр. 126
его ухода из родительского дома, он набрал килограммов десять. А то и двадцать. А может, и тридцать. Он не считал.
– А с другой стороны, – невозмутимо продолжил Аристарх Петрович, – какой же ты хозяин заведения, где людей кормят, ежели тощ, как вобла вяленая?
Тихон рассмеялся. Даже не думал. Что спустя столько лет холода в душе он вдруг возьмёт и враз растает. И что так покойно и хорошо с родителями. Так бы и сидел с ними, хоть до утра. И слушал бы рассказы об их молодости, о своём детстве, о том, как росли София и Лиза, о деде и прадеде.
Но всё имеет обыкновение заканчиваться. Даже такие душевные семейные вечера. Но прощаться не хотелось, и Тин вдруг предложил – неожиданно для себя – самому отвезти родителей домой. А что, надо руку в бою проверить. К тому же, что там ехать до той Коломны? Тем более сейчас, когда пробки все уже рассосались. К одиннадцати точно будут дома.
Его предложение обсудили и приняли, но с одним условием. Обратно он ночью не поедет – останется ночевать у родителей. Да и пусть. Завтра понедельник. Для всех нормальных людей первый рабочий день. А рестораторы после бурных выходных отдыхают. Вот и Тин отдохнёт. Оставив краткие инструкции Никодиму-Виталию, Тихон Тихий покатил в Коломну. Впервые за долгие годы с чётким ощущением, что возвращается домой.
И спалось ему в родительском доме крепко и без сновидений, что вообще удивительно. Словно стены старого дома хранили его сон, не позволяя ничему дурному проникнуть.
Тин позволил себе выспаться. Да что там – он нагло продрых до половины одиннадцатого. Сквозь сон слышал, как орут соседские петухи, как звонят к заутрене в храме, который был совсем неподалёку. Ему, уже десяток лет живущему в Москве, гораздо привычнее было просыпаться если не от будильника, так под соседский перфоратор. Или, если повезёт, под Лепса. А звуки этого утра, пусть и непривычные, не помешали. Лишь улыбнулся во сне.
После того, как проснулся, еще позволил себе поваляться в постели и подумать о Варе. С этого начинался и этим заканчивался каждый его день. Последние дни вообще оставляли ощущение цугцванга. Тин вдруг невесело усмехнулся, вспомнив, как употреблял это слово к месту и не к месту, когда узнал. А сейчас оно как нельзя лучше отражало его общее настроение. Куда ни кинь – везде клин. Это если по-простому и без выпендрёжа.
Тин решил, что хватит валяться, встал и побрёл умываться и завтракать.
Поздний завтрак – яичница, как он любит. У деревенских яиц желток тёмно-жёлтый, почти оранжевый. Вкусно невозможно, как в детстве. И утренние препирательства с Лизой, и серьёзные разговоры с Софией – под духовитый чай со смородиновыми листочками, на который подоспел и глава семейства.
И так хорошо, что хоть не уезжай. Непонятно совершенно, почему Тину душно здесь было пятнадцать лет назад. Сейчас же дышится полной грудью. Не надышаться. Как давно так хорошо ему не было. С того проклятого дня…
– Долго еще киснуть будем, Тихон Аристархович? – Вопрос отца прозвучал, как говорится, громом среди ясного неба.
Тин едва чаем не поперхнулся.
– Чего?
– С Варенькой когда на мировую идти намерен?
Тихон тяжело вздохнул и отставил в сторону чашку.
– Думаешь, просто?