В могиле не опасен суд молвы стр. 71
окну, надеясь, что воссияет чудесный свет.
Кто-то прикоснулся к моему локтю, и я чуть не выскочила из кожи на манер святого Варфоломея. Обернулась с широко распахнутыми глазами и увидела Доггера, протягивающего мне фонарь.
Коротко и по-деловому кивнув с таким видом, как будто выпрыгивание из кожи было частью моего плана и совершенно заурядным занятием, я взяла фонарь, включила и поднесла к подоконнику.
Из темноты на меня смотрело женское лицо.
– Вот дерьмо! – воскликнула я, немедленно пожалев о своих словах.
«Держи себя в руках, Флавия, – сказала я себе. – Доггер здесь. Что может случиться в прогнившем старом доме на берегу реки?»
«Доме мертвеца, – напомнил внутренний голос. – Доме убитого человека».
– Посмотри сюда, Доггер, – я попыталась изобразить лишь слабый интерес, хотя мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не драпануть оттуда со всех ног.
Доггер осторожно поднялся на крыльцо рядом со мной и заглянул в окно.
– Как любопытно, – произнес он. – Полагаю, 1910 год или около того.
Я прижалась носом к стеклу рядом с ним.
В желтоватом свете фонаря я увидела на стене огромную театральную афишу. На ней кричащими красками была изображена женщина в корсете из страусиных перьев. Она качалась на трапеции и смеялась накрашенными губами.
– Птичка в золотой клетке, – сказал Доггер мне на ухо. – В те времена женщин часто изображали пленницами, и они жили, как в клетке.
– Они когда-нибудь сбегали? – спросила я, внезапно осознав, что мы соскользнули на тему, в которой я ничего не понимаю.
Но я буду настойчива. Может быть, что-нибудь узнаю.
– Некоторые да, – ответил Доггер. – Вот эта, если я не ошибаюсь…
Он забрал у меня фонарь и направил его луч в нижнюю часть афиши.
«Вавилонская блудница», – гласили яркие желтые буквы. – Музыкальная пьеса, автор либретто и музыки – Леонард Боствич. Исполняет мисс Поппи Мандрил».
– Боже! – воскликнула я.
– Именно, – подтвердил Доггер.
– Это и правда она? – переспросила я. – В молодости она была просто шикарна.
Доггер не ответил.
Теперь я рассмотрела, что внутри все стены увешаны аналогичными афишами и фотографиями. Это место скорее напоминало картинную галерею, чем дом.
Неужели Орландо собрал все эти следы прошлого и соорудил храм своей учительницы?
Я прижималась лицом к стеклу, чтобы рассмотреть углы комнаты, когда послышался голос:
– Артур?
Испугавшись, я резко развернулась. На ступеньках с мотыгой в руке стояла женщина.
Должна признаться, у меня отвисла челюсть.
На ней были резиновые сапоги и грязные брюки, подвязанные на талии веревкой. Расстегнутая у шеи рубашка цвета хаки явно была армейской, как и широкополая шляпа, более уместная в джунглях Дальнего Востока, чем в этой тихой британской заводи.
– Артур? – повторила она, и только теперь я поняла, что она обращается к Доггеру.
Доггер опустил фонарь и начал поворачиваться, но я уловила легкое колебание, как будто ему нужно было собраться с мыслями, перед тем как ответить. Его челюсти напряглись.
– Клэр? – произнес он, наконец повернувшись и взглянув ей в глаза.
Доггер всегда был немногословен.
Женщина отложила мотыгу и спустилась по ступенькам. Через секунду она оказалась лицом к лицу с нами. По ее загорелой шее, выступающей из ворота рубашки, вверх, к роскошным рыжим волосам, поднимался румянец.
– Я так и знала, что это ты, – сказала она, стараясь совладать с волнением.
Будучи женщиной,