В зените стр. 81
просьбами. «Алат, пошли ветер», — молил один. «Алат, прекрати ветер», — взывал другой. «Алат, пусть жена принесет мне сына». «Алат, не посылай мне детей, я устала». «Алат, пусть любимый женится на мне поскорей». «Алат, пусть ее любимый разочаруется и полюбит меня». В их глазах я стал сватом, и сводней, и акушером, и агрономом и ветродвигателем.
«Ну, допустим, — сказал я себе, — меня с каким-то основанием почитают в этой пустыне, где лава добывается по предложенному мною способу. Но ведь были, кроме того, каналы и берега океана, где каменные холмы совсем не требовались. Был Великий Город, порт, заморская торговля, ремесло, книги, переписчики книг, философы, ученики философов. Мои семена оказались бесплодными, но ученики тех учеников должны же были растить мысль».
Сотня-другая километров — не преграда для того, у кого за плечами реактивный мотор. Я пересек пятнистую Огнеупорию, отыскал знакомый поток лавы, возле которого некогда убил пару лфэ, вдоль потока пролетел до залива, увидел утесы, прикрывавшие вход в гавань. Все нашел. Но гавани не было. Ни единая лодчонка не скользила по полированному зеркалу океана. На месте бывших причалов черные стебли вели свою вечную игру с ветром, приседая и выпрямляясь. Суетливые огнеупорийки проворно срезали листья.
— Корабли не приходят сюда? — спросил я одну из них.
— Алат упаси, — ответила она. — Давно уж не было пиратов.
— А что там за океаном? Знает кто-нибудь?
— Старики говорят — там край света. И за краем пещера Ветра. Он прячется туда, когда ему надоедает дуть. И там в темных норах сидят демоны мрака, страшные-престрашные, голодные-преголодные. Когда корабль приближается, хватают его, глотают целиком с мачтами и веслами. Плавать туда? Алат упаси!
Торговой улицы не было, стен, ограждающих ее, тоже не было. Ветер съел стены за это время, только с воздуха при боковом освещении разглядел я продолговатые бугры. Выше, насколько я помнил, в низине меж двух холмов были прежде сады, ступенчатый каскад подводил к ним лаву из океана, сотни кнэ и рабов крутили колеса с черпаками. Ступени каскада я нашел, даже колеса кое-где сохранились, заброшенные, проржавевшие, ненужные… Но на месте садов ветер пересыпал пыль. И несколько десятков огнеупорцев, пыхтя и обливаясь серебристым потом, складывали кучу камней. Должно быть, собирались продавить кору «молитвенным холмом».
— Почему же вы не используете каскад и колеса? — спросил я.
И услышал в ответ:
— Алат рек: «Все необходимое я вам поведал. Большего не скажу, чтобы разум ваш не привести в смятение». В песнях не сказано о колесах, стало быть, колеса — смятение и суемудрие.
Действительно, не говорил я о колесах. Но ведь они и без меня были известны.
И вот стою я перед экзаменаторами, разоблаченный, уличенный в невежестве и несообразительности, развожу в растерянности руками:
— Не гожусь в дипломаты, извините. Два раза летал, так и не выбрал время для переговоров. В первый раз отложил и опять откладываю. Извините, ошибся, попал в мир ленивого разума. Эти огнеупорные дураки еще не доросли до мышления. Они из тех, кто крестится, когда грянет гром, только проголодавшись, хлеба достать догадаются. Жевать, спать, любить — больше им ничего не нужно. Любознательности ни на йоту, все непонятное объясняют единообразно: так устроил бог. Философы были среди них исключением, болезненным отклонением от нормы. А правило: темнота и лень.