Великий Моурави 6 стр. 428
о любви... Для Хорешани должен... Нет, зачем
терять слова, не согласится... Может,
Димитрий... полный чистого огня..."
- Мой Димитрий...
- Ты что, Георгий, шутишь?! - слегка побледнел Димитрий. - Смотри в
другую сторону!
За поясом палача поблескивала секира. Она холодно и жестоко напоминала
о том, что неотвратимо, что
приближается с каждым мигом.
Саакадзе мучительно делал выбор: "Тогда Гиви..."
- Мой верный Гиви, ты...
- Напрасно не проси, Георгий, мне одному Хорешани доверяет Дато.
Матарс, уронив черную повязку с глаза, протягивал сжатые руки к
удивленному Гиви.
Палач переступал с ноги на ногу. Он не торопил и, глядя на мрачный
потолок, чему-то улыбался.
"Но почему взор опять устремлен на Автандила? Вот крикнуть это дорогое
имя и спасти... - до боли прикусил себе
губу Георгий. - Нет, слишком гордый... Пануш?.. Элизбар?.. Матарс?.. Эрасти!.. С
малых лет вернее шашки мне служил,
жизнь не колеблясь мне отдал..." - Стон от невыносимый душевной муки вырвался из
груди Саакадзе.
Прижавшись к отцу, всхлипывал Бежан. Широко раскрытыми, полными ужаса
глазами смотрел Эрасти в лицо
Моурави. Точь-в-точь как много лет назад в Носте, когда гзири вывозили хлеб.
Секунды казались часами. Палач, поглаживая секиру, погрузился в
безмятежные думы. Он знал: "Аллах не любит
поспешности в таком деле".
"Опять проклятое сердце к Автандилу тянется!" - возмущался собой
Саакадзе и неожиданно для себя произнес:
- Автандил!..
Все подались вперед, словно после долгого странствия увидели конечную
цель, к которой стремились, и сейчас
опасались, чтобы она не оказалась миражем. "Наконец решился", - облегченно
вздохнул Дато и оторвал от белого рукава
рубашки лоскут.
- Автандил! - негромко, но внятно повторил Саакадзе. - В юные годы
обрывается твоя жизнь...
Что-то подступило к горлу немногословного Пануша. О, как проклинал он
свое бессилие, как никогда пораженный
благородством Георгия Саакадзе.
- Не печалься, отец, - твердо ответил Автандил, выпрямившись и по-
горски выставив вперед правую ногу, - все
равно тебя не пережил бы. Когда так погибает Георгий Саакадзе... даже в мыслях
нет жалости к своей жизни.
- Спасибо, мое дитя, ты облегчил мой выбор... - Горло Георгия словно
сдавила костлявая рука, но голос его опять
звучал властно. - Пусть останется жить самый младший... Бежан Горгаслани... Тебе
повелеваю живым уйти отсюда.
Эрасти вскочил, конвульсивно сгибая и разгибая пальцы, будто силился
схватить воздух.
Дато силой принудил его сесть: ведь палач может заметить раскованный
браслет на левой руке.
- Будь мужествен, - после краткого молчания продолжал Саакадзе, - из
верхнего окна смотри, когда выведут нас...
до конца смотри... Достигнешь пределов Картли, поведай о "барсах". Расскажи, как
умирали мы, побежденные черной
судьбой, как сожалели, что не было на нас ладанки с крупицей родной земли, но
как росла в нас ее несказанная сила.
- Георгий, последние полтора часа тебе отдаю! - Димитрий то вскакивал,
то снова падал, не зная, как выразить
обуявшие его чувства.
Дато не удивлялся: так именно должен был поступить Великий Моурави,
своим примером всегда поддерживавший
в "Дружине барсов" дух самопожертвования.
Не только Димитрий, но и Ростом, да, пожалуй, и другие "барсы" тщетно
пытались что-то сказать, но не находили
слов. Одно стало ясно им, что они не до конца постигли силу возвышенной