Великий Моурави 6 стр. 429
души
Моурави. Паата! Автандил! Кто встречал
еще такого витязя, такого непоколебимого сына дорогой Картли? Разве не честь
погибнуть с ним рядом? И, неведомо
почему, вдруг всех охватил восторг, такой восторг, который приходит только в час
большой нравственной победы. Вот-вот
пренебрегут они опасностью, скинут цепи и ринутся к нему.
И, больше не стыдясь, закрыл свое лицо в ладони потрясенный Ростом:
- Мой... Георгий... - мог только он выговорить.
Дато, звякнув цепью, учтиво поклонился палачу:
- Добрый правоверный, во имя аллаха, подарившего тебе сына, как перед
пророком обещал, нашего мальчика
передашь улану... - Дато хотел сказать Хозреву, но не мог заставить себя
выговорить имя злодея, - улану-амулетчику, он
знает, как переправить двенадцатого в Эрзурум. Теперь уйди... Мы хотим
помолиться...
Палач в знак согласия кивнул головой. Он был милостив и не хотел мешать
молитве, - она, как фонарь, освещает
путь и в ад и в рай. И он направился к двери.
- Постой! Скажи, сам поведешь нас к месту пыток?
- Нет, гурджи-паша, мои два помощника поведут, а я там должен стоять в
праздничном тюрбане. Не предавайся
черной думе... все пройдет благополучно, нож для тебя я сам отточил.
- А чем вооружены твои помощники?
- Аллах свидетель, даже сто скованных богатырей может вести
на цепи
один чауш. У них за поясами только
медные толкачи, отстанет кто из вас, удар получит - вот так.
"Барсы" переглянулись, они рассчитывали завладеть хоть оружием позора.
И снова разочарование. Нет, злой рок
продолжал довлеть над ними.
- Ну, спасибо за приятный разговор, завтра встретимся, - невольно
засмеялся Дато.
И этот смех, такой неожиданный, заставил палача вздрогнуть. Он невольно
схватился за секиру и задержался в
дверях:
- Жаль, спешит везир, я хотел вас всех угостить пилавом. Кисмет! Да
будет последний сон ваш подобен сну святого
Омара! - и, приложив руку ко лбу и сердцу, вышел.
Гулко звякнул засов. И тотчас зазвенели все цепи, словно лишь ждали
они, пока уйдет палач. "Барсы" вскочили.
- Отец! О!.. О!.. - вскрикнул Автандил. - Отец! Твой меч не смеет
навсегда застыть в ножнах! Ты должен... ты...
- Бежан Горгаслани! - сурово оборвал Саакадзе. - Скрой этот вопль,
Бежан. Скажи там... в Картли, что никто из нас
не дрогнул перед страшным концом!
- Отец! Мой замечательный отец! Как мог я не дрогнуть перед величием
твоей души?!
Автандил, счастливый, бросился в объятия Саакадзе. Впервые предался он
чувству большой сыновней любви. Он
целовал шелковистые усы, высокий лоб и особенно нежно - светящиеся глаза.
Молчал лишь Эрасти, подавленный милостью: "Почему... почему не
Автандил?"
Заметив волнение верного спутника, Саакадзе строго сказал:
- Помни, Эрасти, я уже решил, - и резко повернулся. - Вот, друзья,
много лет я шел с вами вперед, то поднимаясь,
то падая. Быть может, я не раз ошибался, но помыслы мои всегда были чисты...
чисты, ибо неизменно думал о нашей
Картли, о нашем народе. Не мы виновны, если силы оказались чересчур неравные,
если время на стороне князей, на стороне
врагов, что засели внутри нашей крепости и беспрестанно осаждают нас. Ведь мы
молоды, и полагал я: большая борьба за
воссоединение всей Грузии в одно царство только