Венгерский набоб стр. 261
сам, кому других надлежало ободрять. Привел его несколько в себя лишь длинный ряд имен, которые пришлось перечислять. Сколько их благородий, превосходительств и высокопревосходительств, сколько сиятельств, преосвященств и высокопреосвященств прибыли на последний поклон к новопреставленному рабу божию Яношу Карпати! Бесконечный их список хоть у кого мог все чувства притупить.
Но вот отнесли его в тихую обитель, где покой вкушают усопшие, поместив гроб рядом со скончавшейся супругой. Так глухо, заунывно отозвался внизу, в склепе, последний псалом, что даже могильщики заторопились скорее наружу. Тяжелая железная дверь с лязгом захлопнулась за ними.
Отныне его счастье вечно!..
31. ТОЛКИ ЛЮДСКИЕ
Один из богатейших венгерских магнатов последовал за супругой в могилу, залогом своих надежд оставив сына, который родился, когда все уже перестали этого ожидать, и расстроил своим рождением расчеты многих живущих и здравствующих.
А слывший единственным наследником Абеллино, который под дядюшкину смерть назанимал уже миллионы, оказался вдруг нищим, и весть об этом прогремела до самых берегов Сены.
Сложный этот переплет событий всем развязал языки и на несколько недель дал обильную пищу для пересудов, - послушать ежели, так и до правды, пожалуй, не докопаешься.
Зайдем раньше всего к г-ну Кечкереи.
Большой бальный вечер у него. На средства, кажется, графа Сепкиешди, который таким образом пожелал угодить приглянувшейся ему
хорошенькой певичке.
Там встретим мы порядочно знакомых.
Тут и Ливиус, тут и Конрад, и забавник Гергей Эрдеи, и Джордж Малнаи, единоборствующий со своим аппетитом, и свободомыслящий Ене Дарваи, и эксцентричный барон Берки, и открывающий каждый бал Аладар Чепчи, и много, много других: всех разве упомнишь.
Сейчас перерыв между танцами, и мужчины собрались в курительной.
Между ними одна эмансипированная дама; кокетливо дымя белой пахитоской, покачивается она изящно в кресле на железных полозьях.
Друг наш Кечкереи, целых три диванных подушки подложив под себя, развлекает общество шутливыми рассказами.
Все смеются. Речь идет о похоронах старого набоба.
Кечкереи как раз комментирует завещание, препарируя его надлежащим манером.
- Милая слабость, во всяком случае, со стороны почтенного нашего вельможи: ирисы так полюбить. Цветы и в самом деле красивые. Он, говорят, и в поле их трогать запретил, а скосит кто ненароком - двадцать пять палок.
Эмансипированная дама замечает по сему поводу, что цветов вообще не выносит, все это сентиментальничанье одно.
- А явор срубить - это он прямо к убийству приравнял, у него во всех лесах рубить их запрещено.
- Что за чепуха! Что это нашло на старика? - полюбопытствовал кто-то.
- Да разве поймешь, что он делал и почему. Это лишний раз только показывает, какой он был сумасброд. Теперь Абеллино одно осталось: заявить, что дядюшка, когда женился, был не в своем уме, так что и брак его незаконный, и сын.
Взрыв хохота был ответом на эту шутку.
Либерал Ене Дарваи почел нужным с серьезной миной заметить, что подобное заявление, по его мнению, едва ли получило бы ход.
- И по-моему, тоже, - смеясь, согласился Кечкереи.
- Но что же будет с Абеллино? - опять поинтересовался кто-то.
- За него беспокоиться нечего, старик позаботился о нем, - откинувшись на спинку, отвечал Кечкереи. - Каждый день получает он золотой in natura [натурой, звонкой монетой (лат.)], за которым полагается