Венгерский набоб стр. 263
по-немецки учился, дурень старый, чтобы с ангелами на том свете объясняться: вдруг по-мадьярски не поймут.
- Га-га-га! По-французски и по-немецки.
- А в последний самый день погребок свой замуровал, дабы не впал кто во грех винопития, - я сам с каменщиком говорил, который там работал, - и спиртное в своих поместьях только в аптеках одних разрешил отпускать.
- Га-га-га! В пузыречках, заместо капелек.
- И еще приказал, никто чтоб, кто только в именье живет, на чужих жен не зарился, а коли есть распутницы, всех их в Беретте утопить, если же школьница какая со школьниками вместе вздумает играть, церковное покаяние пусть принесет.
- Га-га-га! Во храме покается.
- Но племянника не посмел-таки наследства лишить.
- Да-да, ренту годовую назначил ему; побоялся, значит, что проклянет.
- Да нет, сраму побоялся, что Карпати - Карпати! - побираться пойдет.
- Смерти, бедняга, боялся, потому и переменился так. Едва гроб при нем помянут, помертвеет весь от страха, а конец почуял, восьмерым попам приказал встать вкруг своей кровати, - так молитвы орали, что ангелы оглохли, наверно, в раю, и трезвонить велел во все колокола... Все, что было у него, церкви завещал.
- Окромя сына. Его он господину Сент-Ирмаи преподнес в подарочек.
- Да чего там, - вставил Кутьфальви с наглой ухмылочкой, - пожила бы подольше молодушка да попади я к ним в дом, спорим, было бы что после смерти ему подарить.
- Спорим, и я бы не оплошал! - сказал, ударяя себя в грудь, Лаци Ченке.
- И я! И я! - заорали все.
И никого не нашлось, кто бы кубком в головы им запустил.
Пока жива была Фанни, они и подойти не смели к ней, слова путного сказать ей не умели, а теперь вот порочили ее.
Это тоже самобытнейшая их черта.
Предоставим же их самим себе, такие - неисцелимы. Это больные, которые никаких лекарств не признают.
Заглянем теперь в клуб на Boulevard des Italiens.
Знакомые нам лорды и сеньоры по-прежнему пересуживают всех на свете в балконной и, если не хватает присутствующих, переходят на отсутствующих.
Здесь и лорд-оригинал, и северный князь, и маркиз Дебри, и множество других, до которых нам дела нет.
Вошел мосье Гриффар, богатый банкир: лицо приятное, улыбающееся, как всегда.
- Ах, мосье Гриффар! Вам, верно, лучше известно, вы ведь ближе знали его, - воскликнул, устремляясь к нему, веселый маркиз в ожидании, видимо, решающего слова в занимавшем всех споре. - Скажите, мосье, правда ли, будто у дяди Абеллино сын родился?
- Совершеннейшая правда, - отвечал мосье Гриффар, разматывая длинный зимний шарф.
- Но это же очень плохо для Абеллино. Особенно если он не может доказать, что предполагаемый наследник - подставной.
- Этого он действительно не сможет, - сказал г-н Гриффар со всей убежденностью.
- И того, что дядина жена в предосудительной связи состояла с кем-нибудь?..
- Супруга его дядюшки образцом добродетели была, - возразил мосье Гриффар.
- Эх! Тогда Абеллино в скверном положении.
- В худшем, пожалуй, его кредиторы, - вставил лорд Бэрлингтон.
- Да, вытянутся, наверно, лица у тех, кто деньгами его ссужал под залог ожидаемого наследства.
- Вне всякого сомнения, - ответствовал