Весь апрель никому не верь стр. 115
глазами, которая сидела на третьей парте через ряд от Матвея и, записывая диктант, смешно сдувала падающие на глаза прядки.
Из комнаты доносились детские голоса. У Анюты определенно прорезывалось умение легко завоевывать симпатию.
– Хочешь, я твою маму нарисую? Она красивая.
– Я знаю, – гордо ответил мальчик и великодушно добавил: – Твоя мама тоже красивая… маленько.
– Это не мама. Это тетя Дора. Моя мама была похожа на твою.
Федора усмехнулась, а Великанова покраснела до слез.
– Зачем вам переезжать, Надежда? – поспешил папа нарушить неловкую паузу. – Оставайтесь в Костиной квартире, мы пока в ней не нуждаемся.
– Правда? – обрадовалась Великанова. – Ой, спасибо! Как хорошо, а то тот другой дом за тридевять земель, за птичьей фабрикой на окраине!
После ухода гостей Анюта показала Матвею новый рисунок: женщина с длинной косой, в красном платье, держала за руку мальчика, сверху стояли еще три человека поменьше, как бы далеко, – сама Анюта, дедушка и Матвей.
– А где тетя Дора? – удивился он.
– В церкви.
– Почему тетя Надя в красном платье? Она же была в синем.
– В красном красивше…
Перед сном Матвей рассказал девочке сказку о Художнике и радуге. Выйдя на цыпочках из комнаты, застал Федору в кухне. Женщина смотрела в окно и, повернувшись к нему, предупредила:
– Мне необходимо уехать по делам на несколько дней. Можно?
– Конечно… В свой город?
– Нет. Позже скажу, – она как-то странно, виновато улыбнулась.
Матвей с горечью подумал, что Федора до сих пор не ощущает себя здесь своей, словно, выполнив возложенную на нее миссию, стала лишней и отдалилась в интересах племянницы на второй план, в пограничный фон. Видимо, Анюта это чувствовала.
Чудесным образом возникшие из ниоткуда отец и дед взяли ответственность за ребенка, которую Федора несла одна. Сделалось легче, но что-то изменилось в ней. В последнее время она, и без того неразговорчивая, большей частью отмалчивалась. Поддерживать равновесие в общении становилось все сложнее, и эмоциональная близость, завязавшаяся было от радости за Анюту, как будто погасла. Это подавленное настроение, это лицо с выражением обреченности, стремление спрятаться в тень, в потаенность молитв, – почему? Матвей не примечал зацепок, способных испортить расположение духа женщины, подозревая в тревожной смене ее обычно спокойного нрава загадочные «дела».
Беспрепятственность в поездке не означала попыток подобраться к разгадке Федориного молчания. Матвей не продвинулся ни на йоту и решил выяснить хотя бы то, что ему давно было интересно узнать.
– Федора, все хочу спросить: Марина говорила мне, что в детстве к ней приходил брат, который…
– Какой еще брат? – прервала Федора без тени улыбки.
– Фантомный, если я правильно понял. Он
рассказывал Марине сказки и научил ее рисовать.
– Марина всегда была фантазеркой, – с непривычной резкостью сказала она.
35
Вернулась Федора утром третьего дня с каким-то странно просветленным лицом и положила на стол перед Матвеем лист с заявлением об отказе от опекунства в его пользу.
– Что это значит?
– Это значит, что сегодня вечером я вас покину. Я ухожу в монастырь, Матвей. С детства мечтала стать монахиней. Вы же отпустите меня?
– Как я могу вас держать? Просто все так… неожиданно… Я… – он глухо рассмеялся, – хотел сделать вам предложение. Попросить вашей руки…
– Знаю, – вздохнула Федора с беспомощной детской интонацией. – Но неужели вы не видели, что я