Библиотека

Владимир Ильич Ленин стр. 14

Размер шрифта
-
+
Тема

Ужас

         из железа

                           выжал стон.

По большевикам

                              прошло рыданье.

Тяжесть страшная!

                                 Самих себя же

                                                       выволакивали

                                                                      волоком.

Разузнать —

                       когда и как?

                                            Чего таят!

В улицы

              и в переулки

                                    катафалком

плыл

         Большой театр.

Радость

               ползет улиткой.

У горя

           бешеный бег.

Ни солнца,

                   ни льдины слитка —

всё

      сквозь газетное ситко

черный

             засеял снег.

На рабочего

                      у станка

весть набросилась.

                                   Пулей в уме.

И как будто

                    слезы́ стакан

опрокинули на инструмент.

И мужичонко,

                        видавший виды,

смерти

             в глаз

                       смотревший не раз,

отвернулся от баб,

                                 но выдала

кулаком

              растертая грязь.

Были люди — кремень,

                                         и эти

прикусились,

                      губу уродуя.

Стариками

                   рассерьезничались дети,

и, как дети,

                   плакали седобородые.

Ветер

           всей земле

                               бессонницею выл,

и никак

            восставшей

                                 не додумать до конца,

что вот гроб

                      в морозной

                                          комнатеночке Москвы

революции

                    и сына и отца.

Конец,

            конец,

                        конец.

                                   Кого

уверять!

               Стекло —

                                 и видите под…

Это

      его

            несут с Павелецкого

по городу,

                  взятому им у господ.

Улица,

            будто рана сквозная —

так болит

                 и стонет так.

Здесь

           каждый камень

                                      Ленина знает

по топоту

                первых

                             октябрьских атак.

Здесь

           всё,

                  что каждое знамя

                                                 вышило,

задумано им

                      и велено им.

Здесь

           каждая башня

                                    Ленина слышала,

за ним

           пошла бы

                            в огонь и дым.

Здесь

           Ленина

                        знает

                                  каждый рабочий,

сердца́ ему

                     ветками елок стели.

Он в битву вел,

                          победу пророчил,

и вот

         пролетарий —

                                   всего властелин.

Здесь

           каждый крестьянин

                                              Ленина имя

в сердце

                вписал

                            любовней, чем в святцы.

Он зе́мли

                 велел

                            назвать своими,

что дедам

                  в гробах,

                                  засеченным, снятся.

И коммунары

                        с-под площади Красной,

казалось,

                 шепчут:

                              — Любимый и милый!

Живи,

          и не надо

                           судьбы прекрасней —

сто раз сразимся

                               и ляжем в могилы! —

Сейчас

             прозвучали б

                                    слова чудотворца,

чтоб нам умереть

                                и его разбудят,—

плотина улиц

                       враспашку раство́рится,

и с песней

                  на́ смерть

                                    ринутся люди.

Но нету чудес,

                          и мечтать о них нечего.

Есть Ленин,

                     гроб

                             и согнутые плечи.

Он был человек

                             до конца человечьего —

неси

         и казнись

                          тоской человечьей.

Вовек

           такого

                      бесценного груза

еще

        не несли

                        океаны наши,

как гроб этот красный,

                                       к Дому союзов

плывущий

                 на спинах рыданий и маршей.

Еще

        в караул

                       вставала в почетный

суровая гвардия

                             ленинской выправки,

а люди

            уже

                   прожидают, впечатаны

во всю длину

                       и Тверской

                                          и Димитровки.

В семнадцатом

                           было —

                                         в очередь дочери

за хлебом не вышлешь —

                                              завтра съем!

Но в эту

               холодную,

                                 страшную очередь

с детьми и с больными

                                         встали все.

Деревни

               строились

                                 с городом рядом.

То мужеством горе,

                                   то детскими вызвенит.

Земля

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.