Волк насторожился стр. 304
единственной улице, возвышаясь над домишками. Побрехивали собаки. Никто не обратил на них внимания, да и не было никого ни на улице, ни в огородах, только дедок, обстругивавший какую-то жердину у крыльца, поднял голову, глянул равнодушно, как на пролетевшую ворону.
Комитетский «уазик» с эмблемой стоял на прежнем месте. Теперь, при дневном свете, Данил увидел над крыльцом флаг с черепом и костями – благородный пиратский штандарт, судя по виду, был изготовлен кустарным способом из портянки. Солдатики от безделья развлекались, как умели.
Один сидел на крылечке, поставив автомат меж колен, и смотрел на остановившиеся грузовики блаженно-пьяным взглядом. Данил спрыгнул, повесил на плечо Борусову бесшумку и пошел к крыльцу. Солдату было лет двадцать пять, судя по синевшим на могучих плечах татуировкам, видывал виды, прежде чем подался в контрактники. Он снизу вверх уставился на Данила, подумал и спросил:
– Ты кто?
– Майор из центра, – миролюбиво сказал Данил.
– А пароль знаешь?
Ну какой у них тут в деревне мог быть пароль? Данил пожал плечами и честно сознался:
– Не знаю.
– Я тоже, – сказал часовой. – Пить будешь?
– Да можно бы, – сказал Данил. – А ребята где?
– Кто где, – исчерпывающе разъяснил часовой. – Кто за бражкой, кто спит. Летеха ужрался. Иди, там осталось…
– Узнаю широту русской души, – сказал Данил.
И выстрелил в него из предназначавшейся для Валентина авторучки. Туманная струя газа моментально растаяла, и часовой стал расслабленно заваливаться со ступенек. Данил, задержав дыхание, подхватил его, бережно уложил рядом с крыльцом и надел на шею ремень автомата.
Вошел в избу. Там была одна-единственная большая комната, голая и пустая, – должно быть, солдат поселили в пустовавший дом. Из мебели имелись только небрежно разложенные спальники. Рация стояла в углу, контрольная лампочка светилась зеленым. Повсюду валялись консервные банки, вспоротые и пустые, окурки, парочка автоматов, бушлаты. Поперек спальника храпел лейтенант, завалившийся навзничь. Вот так оно и бывает, хуже нет, когда человек держится-держится, а потом решит развязать – начинается такое, что хоть святых вон выноси…
Кроме блаженно дрыхнувшего лейтенанта в избе был еще один солдат. Он сидел на корточках у стены и, судя по бессмысленному взгляду, пребывал в той веселой стадии, когда запивший человек уже не различает времени суток и реальность от алкогольных снов отличит с превеликим трудом. Рядом стояло зеленое эмалированное ведро, в котором на донышке еще оставалось еще около двух литров напитка цвета какао.
Данил, осмотревшись, прошел в комнату.
– Ты кто? – тщательно сфокусировав на нем взгляд, спросил сидящий.
– Я, милок, твоя алкогольная галлюцинация, – сказал Данил.
И, не снимая автомата с плеча, выпустил в рацию короткую очередь. Рация
брызнула обломками. Солдатик проморгался, дергая головой, и спросил:
– А звук где?
– А нету звука, – почти ласково объяснил Данил. – Я ж тебе мерещусь, сокол ясный… Ты хлебай, вон у тебя еще есть…
И медленно отступил к двери, как следует осмотревшись сначала и убедившись, что никакого оружия у похмельного контрактника под рукой нет – некоторые, бывает, начинают по своим алкогольным галлюцинациям палить почем зря…
Выйдя на улицу, он достал оба маячка, подошел к «уазику» и прилепил их снизу, под кузов. Потом прострелил обе передних шины. Тронув грузовик с места, сказал Логуну:
– У вас великолепные войска, полковник…
– Как везде, – сказал тот. – Не я