Возвращение Томаса стр. 431
поднялся ураган, сметающий целые города мыслей.
— И он пошел, — повторил прелат тихо, — но сперва сказал мне со всей кротостью: «И ты пойдешь, не зная покоя отныне. И дождешься меня здесь, чтобы снова посмотреть мне в глаза». И я в тот же вечер, протрезвев, понял все, что натворил, оставил дом и ушел, куда глаза глядят...
— Ну, — сказал Олег с сочувствием, — по пьяни чего не брякнешь. Хотя, конечно, ты был несколько...
— Тот день у меня всегда перед глазами, — прошептал прелат. — Я всегда помню, как я кричал на него, помню, с каким мягким укором он посмотрел на меня. С тех пор я делаю все, чтобы искупить вину... и чтобы все-таки взглянуть в Его глаза. И вымолить прощение.
Олег отмахнулся.
— Дык он же всепрощающий! Конечно, простит. Давно простил.
Томас прошептал пересохшими губами:
— Да, Христос всех прощает...
— К тому же, — добавил Олег, — со зла чего не скажешь? Вообще можешь пожелать, чтобы весь мир провалился... А назавтра уже и не вспомнишь, что кто-то на ногу наступил. Думаешь, он тебя вспомнит? Да таких гавкальщиков тысячи на каждом шагу.
Прелат ответил тихо:
— Но не простил себя я. И потому до последнего дыхания буду трудиться в Его имя. Но главное, что я вскоре сумел отыскать тех, чьи имена никогда не назову даже в Ватикане... настолько они святы, эти люди рассказали про учение Христа... С той поры я в меру моих слабых сил... Но ты, Разрушитель Старого Мира, почему ты не среди отцов церкви?
Олег изумился так, что рыжие брови поднялись на середину лба.
— Я? Ты шутишь?
Он покосился на Томаса, рыцарь застыл с отвисшей нижней челюстью, и вообще вид таков, словно его не то молнией в темечко, не то бревном в затылок. Олег, закоренелый язычник, да чтоб не просто христианин, а среди отцов церкви, святых людей?
— А что? — спросил прелат горячо. — Если даже я, недостойный, и то занял высокое место и тружусь на благо нового мира, то ты, который знает намного больше, умеет неизмеримо больше... почему ты не с нами?
— Потому, — буркнул Олег.
— Ты считаешь нас врагами?
Олег сказал с тоскливым отвращением:
— Ну вот, начинается это извечная песня недозрелых религий: кто не с нами — тот против нас!., дураки. Я не с вами, я не с ними, я ни с кем. Сам с собой потому что. У меня своя голова, и дорогу выбираю сам. Никакой деревенский поп, да хоть Папа Римский, мне не указ. И вообще... слышал я всю эту хрень из первых, как говорится, уст.
Прелат вскрикнул в ужасе:
— Не святотатствуй!
— Ну вот, — сказал Олег с мрачным удовлетворением, — даже ты, заставший те времена, видевший все, даже как пьяный Иисус блевал под смоковницей...
— Я этого не видел, — запротестовал прелат.
— Тогда видел, как блевал Павел, — возразил Олег. — Павел напивался часто. И блевал всегда, у него печень слабая, а пил, чтобы не обижать соратников. А блюющий Павел — еще хуже, чем Христос. Иисус то, поэт, ему можно, сказал всего несколько фраз, да и те при записи переврали, зато Павел создал само христианство, саму церковь, заложил все дожившие доныне догматы... Ты видел, как все делалось, как делалось на самом деле, а теперь