Время героев стр. 28
пятишереножный строй; быстрые прямые лучи дробились на гранях драгоценных камней.
— Жаль, что я не художник, — проронил дон Хуан. — Мог бы получиться роскошный сюжет для одного из залов Эль-Прадо. Но что они будут делать, когда надо показать холодное лезвие, а не горячие головы?
Якубович пожал плечами:
— Как всякая нерегулярная конница — отважны, жестоки, но совершенно не держат строя. Славно рубятся, когда противник уступает числом, но вряд ли выстоят более двух-трёх залпов. Даже не картечных, а просто ружейных.
— Да-да, — подхватил Ван-Гален. — Мне приходилось воевать с берберами в Африке. Отчаянно храбры и безнадёжно нестойки. Что делать, капитан, дисциплина — сугубо европейское изобретение... Вы заметили знакомого, друг мой?
Якубович поднял руку в приветственном жесте, и тут же из передней шеренги выехал статный всадник на караковом жеребце. Он был ещё совсем молод, лет, наверное, двадцати пяти, если не меньше, но держался с холодной уверенностью зрелого человека. Одет был, хотя небрежно и грязновато, но с особенной роскошью. Даже деревянные ножны шашки обтягивал чехол из сафьяновой кожи.
Юноша подскакал к офицерам, лихо осадил коня в двух шагах, так что каменная крошка брызнула из-под копыт, и по восточному обычаю грациозно поклонился, прижимая руку к сердцу. Якубович повторил его жест, Ван-Гален откозырял.
— Рекомендую, майор, — обратился к нему драгун, обменявшись несколькими словами с кюринцем. — Гассан-ага, младший брат Аслан-хана. Храбр, но ужасно жесток.
— Вы сказали, что они все таковы.
— Этот — в двойном размере. Словно постоянно загибает угол, а то и два. Я ходил несколько раз с ними. В любое дело он летит впереди остальных и едва оборачивается посмотреть — поспевают ли нукеры за ним.
Ван-Гален с невольной улыбкой оглядел Гассан-агу от шёлкового верха папахи до тонких чувяков, вставленных в стремена.
— Скажите ему: если он так же храбр, сколько красив, мы счастливы иметь такого союзника.
Гассан-ага выслушал Якубовича, откинул голову, выщелкнул несколько слов на всё том же клекочущем языке, тронул один из пистолетов, что были заткнуты за пояс, стягивающий в несколько оборотов черкеску. Поднял коня «свечой», заставил животное повернуться на задних ногах и, ещё более откинувшись в седле, вернулся к строю. Якубович смотрел ему вслед, неодобрительно покачивая головой. Дон Хуан тронул штабс-капитана за локоть:
— Что он сказал? Помните, мой друг, что я и по-русски понимаю одно слово из двадцати.
— Говорит, что если бы вдруг узнал, что есть в мире человек, храбрей, чем он сам, то немедленно покончил с собой, недостойным... Глупец! Впрочем, — заключил драгун философски, — женщины его любят, а пули, известное дело, — дуры...
Мадатов беседовал с Аслан-ханом. Он пригласил кюринского властителя в свою палатку, где денщик Василий уже поставил на стол блюдо с пловом, вазу с фруктами, кувшины с напитками, охлаждёнными льдом, и две чаши. Хан уселся на сложенные горкой подушки, ещё более выпрямил спину, подбоченился левой рукой, а толстыми пальцами правой скатал в комок горсть жёлтого риса и переправил в рот.
Себе Валериан приказал поставить стул и, откинувшись на спинку, смотрел, как насыщается гость. Подождав несколько минут, он, впрочем, решил, что пора уже переходить к делу:
— Я счастлив видеть в своём