Время Любви стр. 79
перетерли и решили, что на нас мертвец не обидится. Мы его стартовую площадку занимать не собираемся, а кровь обычно духам нравится, как бы она не пролилась.
Про кровь Укки сказал. Но пока мы не вылезли из авиетки, я все равно до конца не понимал, насколько он всерьез.
А местечко было интересное, действительно, со всячиной. Окрестная мелюзга сюда наверняка побояться приходит. Вы не были на Старой Стоянке? Нет, покрытие выдержало. Покрытие даже тогда сооружали на совесть, чтобы реактивные струи из двигателей его не разнесли. В общем, выдержало. Только прогнулось такой… воронкой не воронкой, а вроде блюдца, просело. И остекленело. Черное такое, вогнутое, блестящее, битумного цвета. И кое-где из него торчат вплавленные обломки чего-то там.
Мы авиетку поставили не в самую воронку, а подальше. Между обгорелым и обветшалым покосившимся каркасом какого-то сооружения – за триста лет не рухнуло, полчаса-то уж с гарантией продержится – и стенкой ангара для модулей. Укки спрыгнул на эту черную окаменевшую смолу, огляделся, вздохнул и сказал:
– Как здорово!
А у меня секундочку было ощущение… Не знаю, как сказать. Будто я ребеночку под подушку потихоньку яблоко сунул, а он нашел. Этакая снисходительная радость. Доставил удовольствие пилоту – только та еще обстановка.
Укки поозирался восхищенно и спрашивает:
– А у вас правила, как наши?
– Не знаю ваших, – говорю.
И он выдал, глядя мне в глаза – я почти телепатически ощутил, что его потряхивает, но не от страха, а от возбуждения:
– Допустимо что угодно. Бой останавливает только просьба пощадить. Все.
Мне стало холодно. Сурово, думаю. Если это официальные правила поединка, то весьма сурово. Каковы ж неофициальные?
– Ладно, – говорю. – Требуются пояснения. Допустим, ты… ну, не ты, а мой некий условный противник, лежит на земле, безоружный, с клинком и горла и молчит, как рыба об лед. И что?
Укки пожал плечами, как всегда, когда, по его разумению, все и так понятно.
– Личный выбор. Ему легче умереть, чем проиграть. Убиваешь. Личный выбор надо уважать, – и надменно улыбнулся, а я понял, что уже он взвинчен до предела, просто сплошные натянутые нервы, и что он собирается драться всерьез.
Совершенно всерьез. Без всяких скидок. И я попробовал последний раз, не выдержал.
– Нам ведь, – говорю, – совершенно нечего делить, Укки.
А он втек в боевую стойку.
– Мы слишком многим связаны, – говорит. – Неужели ты не чувствуешь? Это так по-настоящему… истинно… искренне… – и атакует.
Многовато я трепался, как могу навалять кому угодно. Конечно, я себя переоценил. Укки был фехтовальщик от природы, он был абсолютный фехтовальщик, а я служил в Имперском Спецназе, потом связался с урками. А на Мейне вообще не дрался врукопашную, бой в космосе – это совсем другое дело. И потом, я никогда не имел дела с мечом.
Когда я с трудом великим парировал его первый выпад, до меня вдруг дошло – он меня убьет сегодня. Потому что в смысле мечей я ему совсем не противник.
А Укки смотрел на меня сумасшедшими глазами, с яростной нежностью,
обожающе и ненавидяще сразу, и гонял, как жучку, как шелудивого по бане. Поначалу мне было не отдышаться. Я думал, хорошо, что у меня хватило ума не драться с ним в помещении – он бы загнал