Время Любви стр. 81
сбил его с ног и завернул его левую руку к лопатке.
Укки ужасно долго молчал. Я уже думал, что мне придется ему руку сломать, потому что убивать я никак не собирался и заранее решил сделать ему так больно, чтоб он взмолился. Но я чувствовал, что кость вот-вот хрустнет, а он молчал и дышал через раз.
Тогда я говорю:
– Хочешь умереть?
И он шепчет еле слышно:
– Нет. Хватит.
– Хватит – это ты пощады просишь? – уточняю. Потому что мне не хотелось бы через минуту начать все сначала.
Он не сразу ответил, я еще немного подтянул его руку. Просто вынудил – и диву давался, как он долго держится. Но Укки все-таки сломался.
– Да, – говорит. Едва губами шевелит. – Оставь мне жизнь. Я твой трофей.
Я так понял, что это фраза ритуальная, и все действительно кончено. Отпустил Укки, и он сел. Обхватил себя руками за плечи и начал плакать. Тихо. Молча. То еще зрелище.
Не злился, не огрызался и не жаловался. Просто сидел и плакал. И смотрел на меня внимательно
и непонятно. Я в жизни не видал, чтобы человек так себя вел после потасовки.
Я вытер с морды кровь, заклеил пластырем, где сильнее всего кровоточило, и принес Укки меч. А он говорит:
– Возьми себе, Фог. У тебя не было меча, теперь будет.
Это мне так дико показалось… будто он мне руку отдал. Не мог я Укки без меча представить и перепугался.
– Брось, – говорю, – оставь себе. Он тебе еще пригодится.
– Нет, – говорит. – Не пригодится. Может, моему сыну пригодится, если я выживу, и у меня будут дети. Но не мне. Я проиграл. На Нги-Унг-Лян в таких случаях меч отдают.
Это такое было неизбывное горе, что я сел рядом с Укки, положил меч рядом, а его обнял за плечи. Сначала сделал, потом понял, что зря… а потом сообразил, что Укки, против обыкновения не дернулся. Вроде бы даже прислонился ко мне чуть-чуть. И говорит:
– Ты так добр ко мне, Фог… Ты ведь не заставишь меня страдать больше, чем необходимо?
Мне опять сделалось не по себе. До меня дошло, что это еще не все.
– Конечно, – говорю. – Ничего плохого больше не будет. Ну что, возвращаемся на корабль?
Тогда Укки улыбнулся бледной улыбкой.
– Фог, – говорит, – ты тоже тут не хочешь? Я тебе так благодарен, я думал, что прямо тут… тут пустынно, но все равно, кто-нибудь может увидеть, как я… – и больше говорить не может, цепляется за мою куртку, утыкается лицом мне под мышку и начинает рыдать.
Я его отодвинул и встряхнул. И спрашиваю:
– Укки, что я, по-твоему, тут не хочу? Я от твоих тайн и загадок скоро с ума сойду…
Он взял себя в руки. Достал платок, вытер лицо, глубоко вздохнул.
– Прости, – говорит. – Ты, как я понимаю, не хочешь здесь меня изменять. И, по-моему, хотя я, как твой трофей, права голоса в этом вопросе и не имею, это, с твоей стороны, очень великодушно и благородно. Так делают не все. У некоторых так падает забрало, что им наплевать на чувства трофея. Потом, когда страсти улягутся, они, конечно, жалеют и раскаиваются, но разбитое сердце уже не склеить…
Я отчетливо ощутил, как у меня заходит