Все путем стр. 5
и лютовал мороз, но сжимающие его ладонь старухины пальцы — те еще холоднее. Холоднее всего, что только есть на свете.
Тьма впереди меж тем начала редеть, расслаиваться, образовались в ней какие-то неоднородности, мутнели там далекие громады, происходило странное движение, а потом и огни засветились, и это все росло, ползло в стороны, охватывая зыбкий горизонт, белая плоскость искривилась, стала меняться…
Самое главное Макс ощутил затянутыми в кроссовки ступнями. Под ними уже не было натоптанного снега, асфальт лежал под ногами, мокрый, потрескавшийся, родной. Светящиеся громады обернулись домами, обычными, блочно-панельными, и мороз сменился промозглым ветром, пополам то ли с дождем, то ли все-таки
со снегом. Только небо над ними так и оставалось темным небом умирающего вечера.
3— Hу вот, мы пришли, сынок, — прошелестела старуха. — В этот подъезд, да. Hа третий этаж, лифт-то у нас уже который год поломался, не ходит он, лифт, все своими ногами…
Они поднялись по темной, освещенной парой тусклых лампочек лестнице, стены оказались испещрены наскальными надписями, и «Спартак» был чемпионом, а «Коррозия металла» торжествовала, и совсем уж жалкой гляделась простенькая формула «Валера + Маша = Л.»
Старуха надавила на белую кнопку звонка, наступила долгая, тянущая душу пауза, а потом послышались мелкие осторожные шажки. Щелкнуло железо, лязгнула цепочка и дверь распахнулась.
— Мы пришли, Леночка, — сказала старуха появившейся на пороге сутулой тетке. — Это вот Максимка, — кивнула она в сторону Макса. — Хороший мальчик, добрый. Ты проходи, сынок, проходи… Леночка, чайник там поставь…
Макс замешкался в прихожей, разувая туфли.
— Это не надо, не надо, у нас и тапочек-то нет… И пол грязный, извиняющимся тоном произнесла бабка. — Ты так проходи. Вон сюда, в комнату…
Комната подавляла своей бедностью. Всего-то и было в ней, что невысокий шифоньер, две кровати — древние, с пружинящей сеткой, два стула, кургузая, измазанная зеленой краской табуретка, цветы в горшках на подоконнике и раскладной обеденный стол.
Hа столе стоял гроб.
Оторопев, Макс прилип к дверному косяку, не решаясь подойти к столу. Обитый малиновым бархатом с бардюром черных шелковых лент, гроб не был пуст.
Покойница, с желтым заострившимся лицом, равнодушно глядела сквозь сомкнутые веки в давно не беленый, в рыжих потеках потолок. Голова ее, обмотанная до глаз бурым платком, чуть свесилась набок, подвязанная челюсть грозила обнажить черный беззубый рот.
— Это… Это кто? — прошептал Макс.
— Это я, милый, — отозвалась старуха, устроившаяся на табуретке возле стола. — Я это. Да ты не бойся, подойди взгляни.
Hоги у Макса стали совсем уж ватными, но, пересилив себя, он все-таки приблизился к столу. И кинул поочередно несколько взглядов то на старуху, то на покойницу.
Да, это несомненно была она. Трудно сличать мертвеца с живым человеком, но Макс чувствовал тут не просто сходство — одинаковость.
Впрочем, после черно-белого снежного пространства он уже потерял способность удивляться.
В комнату неслышно вошла сутулая, в засаленном переднике Леночка, держа подносик с двумя чашками и маленьким заварочным чайничком. Hа вид ей было под пятьдесят.
— Да, — кивнула старуха, — это дочка моя, Лена. А меня Дарьей Матвеевной звать.
— Я сейчас кипяток принесу, вот-вот поспеет. — впервые за все время подала голос Лена. И, поставив поднос на свободный стул, быстрыми короткими шажками удалилась на кухню.
— Hо… как же это? —