Введение в философию стр. 46
они внутри формы кровати. Это не случайное слово - форма. Потому что форма и идея совпадают. Внутри формы кровати - различие культур (японцы, спящие на полу, не имеют кровати; но они спят все-таки, у них есть ритуал размещения тела на циновке) - выдвинутое культурное пространство, в котором мы спим. в котором что-то делается. Форма отличается от делаемого, а делаемое есть эмпирия.
Значит, есть различие между интеллигибельностью и знанием. То, что говорится о формах, говорится о некоторых правилах понятности, предшествующих нашей возможности знать - о чем? О том, что под идеей кровати или идеей стола, дома и т.д. понимается некий мир, который допускает существование в нем столов, кроватей, домов. То есть некоторый такой мир - в данном случае мир культуры, мир артефактов (предметов, созданных искусственно человеком). - в котором выполняется какая-то человеческая возможность. В нашем случае - кровати. И тогда, если есть такой мир. в котором выполняется это, то кровати нам знакомы. Мы на них можем ложиться. Это освоенные нами единичные предметы, о которых в свою очередь можно высказываться, о них можно судить. Например, красивая кровать или не красивая. Ах, какая удобная кровать! Это все единичные предметы, эмпирические. А теперь возьмите эту аналогию и распространите ее на более сложный случай. На случай, когда такие высказывания являются научными. Например, геометрическими теориями. Идея числа или число как идея, или геометрическая форма как идея, есть самим миром выполняемое условие, благодаря которому допускается существование высказываний геометрии. Или высказываний арифметики. Тогда арифметика понятный язык, и. будучи понятным, позволяет нам что-то знать точно. Потому что в той мере. в какой мы охватили нечто количественными отношениями (а они - язык, понятный нам), мы сделали понятным, то есть возможным в качестве предметов знания и то, что охвачено этими количественными отношениями. Допустим, колебание струны. О нем можно знать и рассуждать точно, если есть число как идея. Не в том смысле, что число-идея порождает количественные предметы, которые были бы тем самым несовершенной тенью, отражением. Этого никто не говорил. Речь шла об основании, стоя на котором, можно о чем-то рассуждать и что-то утверждать. Введение идеи сущности в философии, как некоего правила интеллигибельности, указывает лишь на это.
Об отдельных эмпирических предметах, движении т.е., движении звезд, событиях можно рассуждать и высказывать что-то, что поддавалось бы контролю и было бы объективным и точным. только в той мере. в какой мы рассматриваем их в пространстве идеи. в пространстве форм. Они как бы дают некий срез этих идей, в результате чего мы можем высказывать о них (как предметах) нечто объективное. В предположении, что какое-то отдельное движение здесь, на месте выполняет какие-то законы форм, и, рассмотрев это движение в качестве такового, мы можем о нем знать объективно, в универсальной или всеобщей форме, которая неотделима от научного мышления. То есть строить всеобщие, универсальные и необходимые высказывания. Вот так впервые возникает пространство науки как побочный и параллельный или внутренний продукт философии - не из практики или техники. а лишь опрокидываясь, если угодно, в эту практику, технику и т.д.
Это все сложно, потому что нужно всегда держать себя на уровне того напряжения понятий, которые предположены самими понятиями; и эти понятия непонятны,