Windows. Окна Большого города стр. 143
программу, не пропускаю ни одного выпуска, но больше не буду ее смотреть. Никогда. Из-за неуважения, с которым вы относитесь к особенным людям. Так нельзя. Мы такие же, как остальные. У нас тоже есть чувства, мы не заслужили этого».
Дальше шла серия гневных комментов. Люди сочувствовали Люде и сливали Платона. Взывали к его совести. Пугали Роскомнадзором. Посылали матом. Под его выпусками никогда не было такого горячего обсуждения. Платон попытался оправдаться. Это всего лишь фигура речи. Он имел в виду совсем другое. Извинялся перед Людой – бесполезно. Его не слышали. Переворачивали его слова с ног на голову.
У следующего выпуска его шоу было вдвое меньше просмотров, и они продолжали падать. Ниже плинтуса.
Ведущая Юля, укутанная в пеньюар, сидела перед зеркалом гримерки, освещенной светом лампочек по периметру. Гримерша Наташа проводила по ее личику спонжем. В комнату вошла Лика с пластиковым стаканчиком.
– Юля, ваш кофе.
Лика поставила стаканчик перед Юлей и уселась на стул в дальнем углу, за гладильной доской.
Наташа взяла со стола тени и обратилась к Юле:
– Какое сегодня будет платье?
– Лиловое.
– Платон сказал лиловый не надевать. Он тебя старит.
Юля вспыхнула.
– В смысле?
– Не знаю, – невинно улыбнулась Наташа. – Он режиссер. Да и вообще, ему как мужчине виднее.
– Как мужчине? – Юля картинно рассмеялась, запрокинув голову. – Да у этого Платона у самого… Того!
– Что?
– Кукушка не вылетает!
Глаза Наташи вспыхнули любопытством.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
– Подтверждаю, – отозвалась из-за гладильной доски Лика. – Он ко мне под юбку лез. Какое у тебя белье, какой размер груди. Чуть не изнасиловал! А когда я его к себе домой пригласила, отказался. Хотя у меня кофемашина, капсулы, свечи. Я укомплектована полностью.
– Бедный Платон, – вздохнула гримерша. – Я всегда знала, что он плохо кончит.
Харизма, если она у вас есть, – как внутренний орган. Вторая почка. Лишились ее – жить будете, если соблюдать правила: не есть жирного, не пить алкоголь. Жить можно, но хочется удавиться.
За окном летел снег. Снежинки таяли, едва коснувшись грязной земли. Платон стоял у окна в кухне и смотрел вниз. В колодце двора в поисках места для парковки кружила машина. С седьмого этажа она казалась игрушечной. Платону почудилось, что на дне двора он видит серые камни и кратеры потухших вулканов, освещаемые желтыми вспышками. Платон уперся взглядом в дом напротив. Машинально отсчитал два этажа и нашел два серых окна. В них не горел свет. Ему показалось, что где-то кричит петух. Платон поймал в стекле свое отражение: вместо своего лица он увидел череп с пустыми глазницами. В груди заболело. Он уперся в стекло лбом. Бездна манила Платона. Закружилась голова, и он стукнул кулаком в картонную коробку, обмотанную желтой лентой, которую давно следовало выбросить, да все не доходили руки. Взять коробку, открыть дверь, отнести коробку к мусоропроводу, закрыть дверь. Все просто. Невозможно. Тоска…
Оксана с Володей уехала к матери, они поссорились вчера. Платон наговорил каких-то диких вещей. Стало легче, но ненадолго.
На столе, похожем на разворошенную постель, стояла бутылка виски, стаканы, несколько тарелок с нарезкой: сыр, красная рыба, лимон. Виктор, парень с работы, перебирал струны гитары.
– Кто гитару разрядил? Владимир баловался?
Платон смотрел на снег, летящий за стеклом.
– Снег и тот валит, –