Windows. Окна Большого города стр. 141
в недоумении отвел взгляд.
– Платон? – Женя выжидающе смотрела на него. – Так, что ты думаешь?
Платон понял, что не слышал ни единого слова из того, что она сказала.
– Я думаю… мне нужен кофе. Чтобы включиться в работу. Голова не варит и болит правая рука.
Женя вздернула бровь и рассмеялась. Поняла все, стерва.
– Хорошая штучка, когда болит ручка. Есть-спать можно – работать нет, – кокетливо сказала Женя.
И Платону отчего-то почудилось, что меж ее белокурых локонов мелькнула косичка.
– Смотри мне в глаза.
Во взгляде Жени читалось торжество, как у гладиатора, который только что порвал льва на две части. Толпа беснуется от счастья, дети в первых рядах Колизея падают в обморок. Несерьезно.
Двери лифта открылись, Женя вышла. Платон с тоской посмотрел ей вслед. Теперь будет болтать, что он пялился ей на грудь. Присочинит еще чего-нибудь. Это классика жанра. И сплетня готова. По каналу вовсю уже гуляла одна байка. Будто Платон пришел в школу, куда его вызвала учительница сына, и через двадцать минут занялся с ней любовью прямо в классе, под гербариями и таблицей твердых и мягких звуков. Бред сумасшедшего. Во всяком случае, не совсем так.
Как только запись закончилась, он спустился в студию. Платону нравилась обстановка на съемочной площадке. Камеры. Строка суфлера, бегущая над собственным отражением, как заклинание. Кабели, змеями вьющиеся по полу и потолку. Свет, который создавал особый мир. Иллюзию непринужденного разговора. Иллюзию чудо-девушки ведущей, красивой и интеллектуальной, хотя вопросы ей подсказывал редактор из наушника в ее ушке с длинной причудливой сережкой. Иллюзию ее воспитанной и приятной собеседницы, которая за десять минут до эфира довела до слез молоденькую девочку-администратора. Но все это не важно. Все это осталось за кадром удивительного мира иллюзии, созданного им, Платоном. Это его магия. Вселенная, где Платон царь и бог. Не хватало только длинной седой бороды, но Платон как-то обходился. Он был молодым богом в своей студии.
– У вас все прекрасно, как всегда, – он молитвенно сложил ладони и склонил голову, обращаясь к известной актрисе элегантного возраста, – а тебе, Юля, надо переписать финальную подводку. Ты сказала: «Этим утром». Программа пойдет в два часа дня. Это ошибка.
– Все зависит от того, когда человек встает, – прошипела Юля, подставляя под кисть гримерши лицо, белое, словно посмертная маска.
Платон знал, что под толстым слоем грима у Юли ошметки кожи после пилинга. Но это знал только он. В кадре ничего не было заметно.
Не удостоив Юлю ответом, Платон заглянул за спину оператора посмотреть, как выставлен план, и вышел из студии.
Они с Юлей переспали однажды. После общей тусовки он как джентльмен подвез ее до дома. Она пригласила подняться, он согласился на автопилоте. И что было делать? Не кофе же пить, в конце концов? Юля бы этого не поняла. С некоторых пор общение для всех стало равняться сексу. Встретиться, чтобы обсудить последние новости или поговорить по душам и разойтись, теперь моветон. Платон всего лишь следовал этикету. Юля рассчитывала на большее. Стала названивать, назначать время и место, как будто он ее собака. Тогда Платон достал из рукава главный козырь: он женатый человек с маленьким ребенком на руках. Юля отстала, но теперь шипела на него, как змея. То