Хедвиг и ночные жабы стр. 47
это жаба.
Жабу зовут Гун Петтерсон. Глюкман выписал её из Южной Америки. Он увлекается жабами – с четырнадцати лет, когда занимался в кружке полевых биологов. Гун Петтерсон только что умяла большого чёрного слизняка – больше всего на свете она обожает слизней и червяков. Глюкман же, когда проголодается, предпочитает сосиску с картофельным пюре.
Стейк ходит по пятам за Глюкманом, который – одну за другой – показывает всех своих жаб. Стейк в восторге. Но не Хедвиг. Ничего отвратительнее, чем Гун Петтерсон, она в жизни не видела. Она даже не знает, какой сосед хуже: призрак, пожирающий слизняков, или обычный дяденька, который коллекционирует
жаб.
Буссе разлёгся на диване. Он мурлычет и переворачивается на спину. Он отлично себя чувствует, как на любом другом диване.
– Но зачем им все эти лампы? – спрашивает Стейк.
– Жабы – ночные животные, – объясняет Глюкман. – Если будет слишком светло, они никогда не вылезут из мха. Поэтому я заколотил окна. Красный свет не такой яркий, как свет от обычной лампы.
Потом Глюкман показывает тетрадки на полке. В них он делает всякие заметки про своих жаб. Там записано, например, сколько слизняков съела Гун Петтерсон семнадцатого сентября прошлого года и что Тарзан, серое существо, проживающее в другой коробке, в декабре позапрошлого года чувствовал себя неважно. Иногда Глюкман посылает свои потрясающие заметки в журнал полевых биологов. Их публиковали семь раз.
– Может, пойдём? – вздыхает Хедвиг.
Но Стейк хочет побыть ещё немного и задаёт всякие скучные вопросы, например: едят ли они мясо? А вы пробовали давать им конфеты? А у них есть ядовитые зубы? Какой длины у них язык? А присоски на лапах у них есть? А это что, какашки? Сколько они какают?
И так далее. В конце концов Хедвиг выходит и садится на веранде. Солнце так приятно светит на лицо. Уже, наверно, почти семь или восемь, а оно всё ещё висит себе на небе, доброе, круглое и тёплое.
Ну вот наконец и Стейк выходит из дома и спускается с крыльца.
– Чёрт возьми, – говорит он и щиплет себя за подбородок. – Ну и зверюги.
– Знаешь, это не мешает ему быть наркоманом, – говорит Хедвиг. – Бритт-Ингер из Кюмлы сказала, что…
– Может, и мне такую жабку завести, – бормочет Стейк. – У нас на грядках всё прямо кишит червяками.
Хедвиг фыркает.
– Тогда я больше ни за что не приду к тебе в гости.
Стейк замирает.
– А ты что, собиралась? – спрашивает он, и широченная улыбка расползается по его круглому лицу.
Хедвиг пожимает плечами. Щёки немного краснеют.
– Ну, не знаю. Может, когда-нибудь в будущем.
Стройняшка Ингер
– А кстати, что, ты там говорил, твой папа забыл сделать? – спрашивает Хедвиг. Они сворачивают с лесной дороги и подходят к заросшему кустами «Чикаго». – Сегодня утром, когда вы вдруг сорвались и уехали?
Стейк останавливается и суёт большие пальцы в карманы брюк. Потом кивает головой в сторону рыжеволосой женщины с большой грудью, которая сидит на крыльце рядом с его папой и пьёт пиво.
– Папина девушка. Он забыл, что надо было встретить её на станции. Сегодня двадцать первое.
Да, Стройняшка Ингер наконец-то приехала в деревню, хотя говорит, что терпеть всё это не может. Со стороны вроде и не скажешь, что ей здесь