За чертой времени стр. 389
Вилов даже не обернулся к вскрикнувшему солдату, которого зацепила пуля, и он скрючился: желающие перевязать и нести его в тыл всегда найдутся, а выдохнул Мышкину в ухо:
— Я с пулеметом туда. Понял? Акрам, Петухов, Андрей — за мной!
Не добежав до леса, наткнулись на траншею — пустая. «Видно, и у них не густо», Вилов несся в рост. Бугорок. Поднял руку: стой! Высунул голову; окопы, извилистая траншея и каски, каски, дымки тут, там — ведут огонь. Просигналил рукой: сюда! Взял у Акрама «Дегтярева», сунув ему автомат.
— Все в траншею! А и их сверху.
После первой очереди каски исчезли, как ветром сдуло, Подхватился и — вперед, на бегу поливая окопы очередями. Несся, пока не запыхался. Последнего, замешкавшегося немца, который, тщательно целясь, выстрелил и лишь тогда сорвался, Вилов покрыл пучковой очередью точно, пришил к укрепленной ивняком стенке, и тот, видимо зацепившись, так и остался стоять, подогнув колени и свесив голову набок. Вилов и не подозревал, что этот фриц убил комроты Мышкина прямо в голову, когда Мышкин, выскочив из воронки, остолбенело заметал глазами: куда бежать — прямо на немцев, покидавших окопы, или к Вилову?
Боковым зрением Вилов заметил — рота поднялась, и вскоре он встретился со своим взводом, вернее, с его остатками. Некогда было, и, призывно махнув рукой, снова припустил за немцами в селение. Бегал он прытко, емко брал саженями. Подхваченный вихрем боя, отпустил в себе сжатую пластину, и ноги несли его воздушно, так что многие из извода, кроме Акрама, отстали. В груди — одно клокотание, страсть разъяриться вовсю, нагнать их — и в клочья, наповал, насмерть; выложиться до дна, пока удача, и там видно будет. Прошлый страх, остатки которого засели в глубине сознания и тела, исподволь проклёвывался, но каждое мгновение сокращался, улетучивался, и оттого было певуче-радостно, освободительно и в то же время обидно, скверно, потому что все-таки он, страх, был настоящим. Хотелось, страстно хотелось схватки вплотную, чтоб грудь, всего его просквозило жаром перегрузки мускулов и ледяного замирания сердца, когда смерть — вот она, а не берет, пасует! Довести себя до разгула, неистовства сил, заложенных от первого предка, до ярости неимоверной!
Не останавливаться, никакой передышки, раз пошло. Они с Давлетшиным выскочили к пятачку площади, на противоположной стороне которой мелькали спины последних немцев, скрывавшихся во дворах, юркавших за развалины. Акрам дал очередь и увидел своих: они напирали с фланга, отсекая отход группе немцев.
Площадь и улицы, от нее исходящие, были завалены искореженными повозками, убитыми лошадьми, разбросанным солдатским тряпьем, распоротыми мешками с мукой, обгоревшими машинами, раздавленными гусеницами орудиями… Но Вилов не видел вокруг ничего, кроме немцев, продиравшихся сквозь эти нагромождения и завалы. Их было немного: трое, последние, видать. Они, укрываясь кучами хлама, пробирались дальше, прикрывая друг друга огнем из автоматов, Пригнувшись, Вилов, за ним Давлетшин ринулись вбок, под прикрытие убитой рыжей лошади, от нее — под телеги. Стоя на одном колене, отстегнул гранату, выдернул чеку и, приподнявшись, метнул, вслед — вторую. Сам же в несколько прыжков, — туда, к ним, на сближение, махом — и оказался вплотную. Очередь направо, прямо. Выглянул из-за кузова. Еще пару очередей по подозрительным углам — чтоб надежно. Затылком сочувствовал: