За чертой времени стр. 407
Как справиться с гитлеровцем на ратном поле — солдатская забота. В основном. А отец-командир следи в оба, чтоб солдат твоих не окружили, не обошли, не заманили в западню, чтоб не очутились они в безвыходном, беспомощном положении не по своей вине. И возраст отца-командира тут ни при чем. А то ведь говорят, города сдают солдаты, а берут генералы. Кто говорит?..
При отходе же (слово-то какое, а? Отступление, еще точнее — бег) отцу-командиру цены нет. Этот «отход» — ой-е-ей! И все же на душе погано, но не так, руки-ноги неуемно дрожат, немеют, в глазах троится, но не так, если отец-командир рядом.
Афанасий был из того же полка, что и Вилов с Петуховым, и оба они были теперь уверены — свои близко, где-то тут, где-то в этих местах, недалече. Но где? В каком состоянии? Рассеяны танками или держатся еще, закопавшись в землю? Где-то здесь, раз полк тот самый. Лишь бы комбат был жив — это очень, очень надо. И уж скорей бы защелкнуться в свой батальон, а не бродить тут вокруг да около (ни на «передке», ни в тылу) в полной неизвестности — кто где, не искать встречи с немецкой группой пре-следования, раз уж нельзя совсем выскочить из «зоны», как патрону из обоймы. Ох, как охота выскочить!
Шагая в цепочке за полковником, Вилов с каждой минутой все острее, до дрожи, ощущал упорное внутреннее нежелание всего существа своего, каждой его клетки идти туда, где «каша», лезть на рожон, и ему стоило неимоверно напрягаться, чтобы ежесекундно преодолевать это расплавляющее его сопротивление. Здесь, где они шли, еще не «каша», и то опасность витала всюду, кругом, пахла, висела в воздухе, словно он вошел в зону, где пули и осколки вот-вот продырявят, станут рвать его живое тело, его теплое, мягонькое, беззащитное против летающего железа тело, — и невозможно остаться живым, но надо, обязательно надо, немедленно или повернуть и бегом обратно, куда глаза глядят, или упасть и зарыться, раствориться, уйти глубоко в землю; Тогда, может быть, уцелеешь, выживешь.
И все-таки он шел. Содрогаясь всем телом, по которому пробегал мороз от близких взрывов, от близких всплесков огня, смешанных с треском и гулом, от машинного постука немецких пулеметов МГ, — все-таки шел. Шел и чувствовал, как затылок наливается чугунно-жидкими мурашками, : они поднимают корни волос, как по икрам и ляжкам проталкивается, раздирая вены, стылая кровь, как во рту сохнет язык. Шел и ждал с секунды на секунду: вот сейчас немецкие наводчики передвинут огонь и начнут засыпать минами двигающиеся в серости мглы тени, с окраины поселения высунут стволы их танки и откроют беглый огонь — размеренно, по-учебному — осколочными снарядами и секущими пулеметами. Ждал, вздрагивал даже от ракет, пачками вяло взмывавших в серость неба.
Свой окопчик Лосев решил рыть, чуть отступив от спуска в овражек, заросший ивняком. Прежде чем приняться за землю, осмотрелся, хороший ли будет обстрел, выбрал еле заметный «пупок» («Все меньше работы») с кустистой полынью и не торопясь («Силы еще пригодятся») начал снимать верхний слой и укладывать дерн отдельно — когда ячейка будет готова, он этим дерном ее замаскирует. Так полагал и рассчитывал, стараясь с головой уйти в работу, но