За чертой времени стр. 423
дождусь, наверно, окончания. Убьют меня. Кошки скребут. — Лосев приложил к груди руку. — Как заяц стал. Прежде не было так. Справлялся. Давай дадим деру отсюдова.
— Махры, Лось, а? Ай-я-яй, Лось. Привычку потерял ведь, вот что, бабай. Ишши.
Хоть и не время было раскуривать, как считал Лосев, хоть и сматываться поскорей следует, да леший с ним, с Мышкиным, переживет, изъедуха, курнем малость в рукава, оно и подстегнет. Сам, один, Лосев не любил пригубиваться к махре, разве что за компанию после нервного боя, когда все поджилки трясутся и нутро огнем горит, однако табачок имел, хранил завсегда сухим в круглой жестяной баночке — плоская, твердая, она лежала в левом кармане гимнастерки, прикрывала сердце, правда, не так уж надежно, как положим, броня, а все-таки осколок на излете или ослабленная, убавившая скорость пуля затормозятся. В знак большого доверия к Акраму и ради недурной траты ценного продукта — махры — Лосев самолично смастерил толстую самокрутку — на двоих: он, Лосев, тоже затянется раз-другой, конечно первым, чтоб продрало, прочистило горло.
На рассвете батальон вышел к юго-западной окраине того же поселка, в который пытался ворваться вчера. Денщиков знал задачу и полка, и своего батальона — деблокировать окруженцев и развивать наступление, нацеливаясь на глубокий обход Будапешта. Письменный приказ относился лишь к большим командирам, не ниже батальонов. Солдатам же и младшим офицерам, взводным и ротным, чьими руками-ногами следовало выполнять его, на бумаге приказов не давали, и правильно делали. «В цепь!»; «В атаку, вперед!»; «Не отставать!»; «Бей, кроши их, братва!» И еще привычное комбатовское; «Голову оторву!» — подгоняло замешкавшихся, плетью резало сгущенный от взрывов воздух. А до логова еще ох как далеко, хотя уж, слышали, обозначилось Берлинское направление. Правда, здесь не Германия, а южный фронт, Венгрия, Чехословакия, рядом Австрия — все одно, и с этой стороны теснить надо врага, загонять в логово, в столицу проклятой Германии, откуда выполз этот зверь-фашист и где в подземном бункере сидит фюрер, то есть сам стерва Гитлер.
Но прежде чем собьешь и погонишь его, германца, с короб пота из тебя выйдет, натрешь до мяса мозоли на плечах, на шее, а то и собственной кровью умоешься…
Не приходу Вилова, а пополнению третий взвод обрадовался, узнав, что бывший командир взвода, забайкалец, младший лейтенант, бывалый вояка, вернувшийся из госпиталя, возьмет вожжи в руки, сменит временно назначенного «ни рыба ни мясо» старшину Гриценко. Гриценко, может быть, и хорош как старшина, но на взводе растерялся: шумит, ругается, суетится, и, как ему кажется, никто его не слушается, его команды исполняются
нехотя, вяло, особенно Маслием, Давлетшиным и Лосевым. Яцук же вообще юркнул в санбат, даже не доложив, что у него — грыжа или понос, просил лишь передать: не может, терпежу нет. И старшина Гриценко лично больше всех был рад Вилову. Сбегал за полевой сумкой, вынул списочек:
— На, лейтенант.
— Младший лейтенант.
— Какая разница, все равно лейтенант. Теперь порядочек. Туточки в списке живые. На мертвых и раненых я писульку подал по команде. Вы ж командиром роты были, хотя и временно, да я помню, як сейчас: добре у вас получалось. Кажу на ухо: ротный-то наш Мышкин… ха-ха… вам в подметки не