За Лувром рождается солнце стр. 50
руке она свернулась калачиком на кушетке, ножкой отбивая такт.
– Не могу себе представить, чтобы такой мужчина, как вы, не умел танцевать, – заметила она. – Это выше моего понимания.
Схватив рюмку, я выпил ее до дна:
– Учатся танцевать в шестнадцать-семнадцать лет. А в том возрасте у меня были иные заботы.
Сняв левый ботинок, она принялась поглаживать ступню, потом щиколотку:
– То есть?
– Допустим, я воровал с лотков, чтобы поесть.
– Боже мой! Нестор Бурма, защитник законности, воровал с лотков!
Она откинула назад голову и звонко рассмеялась.
– Я не защитник законности, – сказал я. – И вообще законы плохо скроены. Я выкручиваюсь, и только.
Она поднялась и, ковыляя из-за скинутого ботинка, подошла ко мне:
– Вы становитесь желчны. Выпейте. Это вас смягчит. Когда я брал рюмку, которую она мне протянула, наши пальцы соприкоснулись. Музыка разносилась по-прежнему.
– А сейчас я вас научу танцевать! – воскликнула она, развеселившись, словно маленькая девочка, и надев туфельку на высоком каблуке. – Нельзя пренебречь такой красивой мелодией.
– Обуйте лучше сапоги, – пошутил я. – Иначе я вам все пальцы отдавлю.
– Рискну.
Она меня обняла, и мы сделали несколько неловких шагов. Не слишком удачно. Голова моя кружилась. Ее духи в дополнение к тому, что я выпил, окончательно меня опьянили. Я чувствовал, как в груди беспорядочно стучит сердце. Я остановил ее, обнял за обнаженные плечи и сжал так, что она едва не задохнулась.
– Господин Бурма, – с упреком прошептала она.
– Перестань называть меня господином, – произнес я хриплым голосом.
– Лучше перестань мучить женщину. Мне больно.
Я не ответил.
Еще сильнее прижал ее к себе, еще плотнее придавил к себе, губами впившись в отдающие малиной губы. Она не ответила на мой поцелуй. Я почувствовал, как она напряглась, словно от отвращения.
И я ее отпустил.
– Извините меня, – сказал я. – Вы сами виноваты. Она проковыляла к кушетке и, рыдая с закрытым ладонями лицом, рухнула на нее. Молча глядел я на нее, а затем забрал плащ, надел его и взял шляпу:
– Спокойной ночи, – сказал я. – Спокойной ночи... Женевьева.
Она подняла ко мне залитое слезами лицо, вытерла кончик носа неизвестно где выловленным платочком и бросила на меня испуганный взгляд.
Догнала она меня у самой двери. На этот раз она обхватила меня своими надушенными руками и если только что не ответила на мой поцелуй, то сейчас наградила им сама, причем стоившим многих. Нежная, навязчивая, подсказывающая музыка продолжала разноситься по комнате. Мне казалось, что я прижимаю к своему дрожащему телу целую подшивку журнала "Вог".
Проснулся я с легкой головной болью. Я лежал в незнакомой мне постели. Свою-то я знаю. Там и здесь горбы. У этой их не было совершенно. Через щели в плохо задвинутых гардинах в надушенную чужую комнату едва проникал свет тусклого дня. Рядом с собой я почувствовал вытянувшееся горячее тело. Я повернулся... Женевьева... Она что-то тихо пробормотала и, не просыпаясь, слегка пошевельнулась. Ну что же, свершилось. Они выиграли, все эти прорицатели! Фару, Шасар и другие. Фару! В одном он все-таки ошибался, этот Флоримон. Тридцать лет, уверял он. Может быть. Но среди них были и такие, которые сошли бы за два. Она оставалась прекрасной, но без помощи притираний или искусного освещения лицо показывало... ее истинное лицо. Да и