За несколько лет до миллениума (сборник) стр. 46
писателей, всегда чуть в стороне от стаи. И это понятно — для поэзии всегда важен личный мотив. Для стаи важны ее принципы. Собственно, эта отстраненность уже говорит о личности, не признающей закона стаи в силу того, что законы стаи не всегда справедливы, а порою и просто подлы.
Освальд Плебейский из поколения, обожженного войной в восемнадцать лет. В отличие от многих и многих поэтов, бездумно швыряющихся словом, он скуп, нет, не скуп, он бережлив, ибо знает цену слову.
…А пулемет свое долбит,
мол, ваше имя-отчество!
Заткнись ты!
Знаю, что убит!
Да умирать не хочется.
И это строки, которые никогда не написать тому, кто не был под огнем. Убивавший и умиравший сам, он знал цену слову. Слову и событию. Потому и он писал про убитого им врага:
— Убит! Убит!
А ветер хмуро
Ветвями ивы шевелит:
— Чему обрадовался сдуру?
Ведь человек тобой убит!
Мастер отличается от ремесленника тем, что постоянно работает на грани взрыва и гибели. Там, где посредственность только начинает разворачивать строфу, настоящий поэт уже ставит точку. И беспощаден к себе.
Вернусь домой — и не поверю,
И сам себя возненавижу.
Ведь это я, подобный зверю,
Добавил столько крови в жижу.
И мы бредем по этой жиже
Через горящие деревни…
А я в людей и в Бога верю,
А я и мухи не обижу.
И это я подобен зверю?!
Вернусь домой — возненавижу!
После тяжелого ранения он вернулся домой. Но «тяжело привыкшим ненавидеть учиться снова азбуке любви». Даже поэма о Павлике Морозове, написанная им, не явилась отпущением грехов и спасением от бдительного ока тех, кому положено. Он вернулся ненадолго — страна, которой требовались рабочие руки, призвала его еще раз — теперь уже в лагеря, огороженные «усатой колючкой». Так он стал представителем поколения, обожженного пламенем зоны. Разумеется, что это обстоятельство нашло отражение в стихах. Мир, где «надзиратель-дурак сапогами гения лупит в живот», где «зеки бродят, сходя с ума, воняя прело и кисло», где «режутся в лоскут воры и суки», где «в гаснущих душах, в истошном гаме Бог милосердный живет», нашел отражение в его стихах, колючих, как «усатая проволока».
Вышка, елка ли в Новом году?
Льдом ли сказочным терем оброс?
Весь горит в переливчатом льду
Часовой — голубой Дед Мороз.
Заключенные клешни, как раки,
Раскидали и грузно храпят.
Витька в темном и тесном бараке
Втихаря огибает ребят.
В грудь Мишаньки сияющей рыбкой
Он впускает свой нож голубой.
Так и умер Мишанька с улыбкой.
С Новым годом, стукач! Бог с тобой!
Вышка, вышка-то в этом году —
Берендеевский терем во льду!
Беспощадные и страшные строки.
Иного трудно ждать от человека, рожденного для любви, но волею судьбы вынужденного чаще ненавидеть, ведь война и тюрьма — это вечные потери.
Перипетии жизни привели его в Волгоград. Волга стала его родной рекой, как и вставший из праха город. Вместе с городом восставал к жизни и вновь учился любить ее Освальд Плебейский. Он учил молодежь в студии Волжского основам стихосложения и писал стихи сам, женился, вырастил детей, с удовольствием выезжал в составе творческих бригад в деревни и трудовые коллективы, он учился жить, он оживал, как оживает надломленный всадником красивый и