Библиотека

Заплесневелый хлеб стр. 206

Размер шрифта
-
+
Тема

и стоит за дверью, держа руку на защелке, которую поднимает, услышав приближающиеся шаги, потом открывает дверь и пропускает пришедшего в подвал. Темнота — пропасть, которая на сегодня освобождает от страха обоих. Ей хотелось бы обнять его, защитить и почувствовать себя под его защитой; верить, что все это в последний раз. Но она молча идет за ним в кухню и смотрит, как его руки шарят в сумке и вынимают свертки.

— Шесть яиц. Полкило масла. Четыре сырка «моццарелла». Кило сыра.

Он старается, чтобы голос его звучал твердо. Однако она слишком хорошо знает его. За двадцать лет — если считать с момента обручения — она научилась различать самые тончайшие оттенки его голоса. Нет в нем твердости, даже когда он говорит:

— Яйца свежие. Сбей сейчас же одно малышке.

Она глядит на свертки, разбросанные по плите, и все еще молчит. Но когда он собирается уходить («Ну ладно, я пошел в мастерскую»), она решается сказать:

— С этим мы протянем дня три-четыре.

— Завтра они опять ждут меня. Как только мы сделаем некоторые запасы, я возьму деньги, — и он убегает.

И больше об этом ни слова, даже вечером, даже ночью, даже на следующее утро, когда он опять берет с собой сумку. Ассунта только просит его быть осторожнее. Но говорит совсем робко, ведь все равно это ничему не поможет.

Амитрано даже не отвечает ей. Это надо сделать, и он это делает. Ведь бывает так, что надо убить человека, который причиняет зло другим.

Наступает такой момент, когда каждый по-своему толкует понятие справедливости: можно красть и верить, что совершаешь акт справедливости.

Но на пороге, когда он в свою очередь наказывает жене не открывать никому ни под каким предлогом, взгляд его невольно падает на шкафчик, в котором находится счетчик, он смотрит на Ассунту и печально улыбается. Улыбка — единственное, чем он может ее подбодрить, единственная просьба о прощении и единственная помощь, о которой он молит. Для них не существует ни вчерашний, ни завтрашний день, есть только вот этот день, вот эти часы, эти минуты, проклятая пауза этого проклятого дня.

Когда дети убегают во двор, а муж уходит из дому, она вместо сырков ест лук, нарезанный колечками и приправленный уксусом, потому что во рту у нее сладковатая слюна, вызывающая тошноту и головокружение. Ассунта отыскивает в кухоньке луковицу, очищает ее, режет колечками и ест с маленькими кусочками хлеба. Сладковатая слюна исчезает, но вскоре начинается жестокая изжога. Она прижимает руки к груди и ждет, пока изжога пройдет и она сможет вздохнуть поглубже.

Ассунта больше не кормит девочку грудью. Она отняла ее от груди и кормит чем придется. Если бы она заранее знала, как повернется дело, то, конечно, продолжала бы сама кормить свою крошку. Она ела бы эти сырки, яйца и сыр, и у нее было бы много молока. Уже одним этим кража была бы оправдана. Она пошла бы на пользу ее девочке, такой слабенькой и болезненной. Большие, как бобы, лимфатические железки прощупываются у нее за ушами. И температура все держится, невысокая, но упорная.

Когда Ассунта смотрит, как дети сидят за столом и уплетают «моццарелла», масло и сыр, она закрывает на мгновение глаза и думает о

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.