Заплесневелый хлеб стр. 204
лишала ее надежды, за которую та готова была ухватиться, как за соломинку. Впрочем, Ассунта ничего не рассказывала мужу об этой благотворительнице.
Марко поблагодарил синьору и стал спускаться по лестнице. Услышав, что дверь за ним захлопнулась, он ощупал мешочек со всех сторон. Тут были и крупные куски. Осторожно перебирая их, он обнаружил даже целый круглый хлебец. И ему вдруг показалось, что он идет из булочной, которая находилась в самом конце их городка, только в не совсем обычное время.
«Это, должно быть, целый хлебец!» — повторял он про себя.
Мать, видимо, ждала его. Едва заслышав шаги, она выглянула и, убедившись, что это Марко, открыла дверь.
— Ну что, дала она тебе? Сразу согласилась?
— Да. Она даже шлет тебе привет. Сказала, что сейчас у нее больше ничего нет, но через несколько дней она принесет сама. Ее сыновья всегда оставляют недоеденные куски.
Мать прошла в кухню и начала вытряхивать из мешка хлеб на свернутый матрац. Тут были действительно хорошие куски: белые, цельные. Марко стоял сбоку и смотрел на обломанные края ломтей хлеба, немного засохшие, потемневшие, будто покрытые пылью. Вот на кучу кусков упал целый хлебец, весом в полкилограмма, белый-белый, с гладкой блестящей корочкой. Ему так захотелось съесть хоть кусочек этого хлебца — немедленно, сейчас впиться в него зубами, пускай даже этим он нарушит пост и совершит грех, как твердила мать. Может, Мадонна поняла бы его и на первый раз простила. Ведь все равно через два часа за обедом он нарушит пост, и это уже не будет грехом, тем более что потом он снова будет голодать до вечера. При виде всего этого хлеба он еще сильнее почувствовал голод, и ему стало даже трудно дышать. Он подумал, что надо напиться воды, но не двинулся с места. Только изо всех сил прижал кулак к животу.
— Смотри-ка! — сказала мать. — Все-таки она неплохая женщина.
Ассунта отобрала самые крупные куски и отложила их в сторону, а те, что поменьше, запихала опять в мешочек.
— Это мы съедим сами, — она показала на отложенные куски, добавив к ним хлебец.
Марко смотрел на них, не отрываясь. Соблазн отломить кусочек хлеба и сунуть его в карман становился все сильнее. Но он не решался.
Мать, казалось, забыла о нем. Она взяла миску и стала складывать туда куски, кроша их на плите ножом.
Марко слышал хруст засохшего хлеба, видел, как падал он в миску. Свежий излом хлеба казался еще белей и суше. Ему ужасно хотелось взять кусочек, хотя бы самый маленький. На вкус он, должно быть, иной, чем тот хлеб, который они ели обычно; он утишил бы острую боль в желудке, исчез бы сладковатый вкус во рту, от которого он безуспешно старался избавиться, глотая слюну.
Наконец мать взялась за целый хлебец. Она положила его на плиту и, вонзив в него нож, расколола. Но треска не было слышно. Она взяла хлебец в руки и разломила до конца.
— Гляди-ка! Он заплесневел… — прошептал Марко.
Мать все держала в руках хлебец и смотрела на него.
На секунду она закрыла глаза.
«И тут частица нашего крестного пути», — подумала она. А вслух твердо сказала:
— Это неважно!
Отложив в сторону половинку хлебца, она начала кончиком