Зелье для Ее Величества. Заговор стр. 24
намелет народишко-то.
— Не скажи, Степан Иванович, не скажи. Тех солдат доподлинно спросили. Сама государыня, — и он многозначительно поднял палец вверх, — так и есть, говорят, ведьма превратила разбойников в волков и на них наслала. А когда они с ними бились — летала вокруг на метле!
— Тьфу ты, бестолочи! — выругался Шешковский, хотя уже прикидывал, как эту историю подать в выгодном и нужном свете.
— А ещё солдаты говорят, — Панин понизил голос, — будто бы оборотни, — тут он перекрестился, — перегрызли твоему, как его там, Розинцеву горло. Божатся все, что бездыханного и в крови положили на землю, а он потом встал как ни в чём не бывало.
Шешковский нахмурился. Об этом Розинцев ему не рассказывал.
— И говаривают, — продолжал размеренно граф, внимательно следя за реакцией собеседника, — что один из солдат в упор ему в голову выстрелил, а тот даже ухом не повёл.
— Да ладно тебе, Никита Иванович! Ты-то хоть в эту чушь не веришь поди?
Тот неопределённо изогнул брови:
— Как сказать, не бывает дыма без огня-то. Так что не тяни, коли словят наши соколики татя сегодня, то и о Розинцеве своём не премини рассказать. Ну а коли не поймают, — развёл руками, — вместе будем выкручиваться. Втянул ты меня, Степан Иванович, в тёмную историю, ох и втянул!
— Не бойся, Никита Иванович, где наша не пропадала!
— Ну да, ну да, — вздохнул тот. — Ты только это, сокола своего во дворец не вези, государыня после зелья того дюже мнительная стала. Да и дворцовые курицы, сам знаешь, так и норовят в обморок упасть.
Шешковский хмыкнул:
— Ладно, будет у меня в услужении личный вурдалак! — и трижды поплевал через плечо.
За окнами, во внутреннем дворе раздался какой-то шум, послышались крики, потом кто-то отчаянно закричал «Пали, робятыыы!», несколько раз ударили ружья, и тут все эти звуки перекрыл ужасающий вой, от которого, казалось, затряслись стёкла в рамах. Собеседники враз побелели и закрестились. Вой стих. Шешковский осторожно, чуть не на цыпочках подошёл к окну и отдёрнул штору.
В рассветных сумерках было видно, что на земле, побросав ружья, лежат, закрыв ладошками уши, несколько солдат. А посередине этой сцены с опущенным дымящимся пистолетом стоял и смотрел куда-то в сумерки Розинцев.
— Господи, помилуй, — пробормотал за спиной Шешковского Панин.
Тоже перекрестившись, Шешковский произнёс:
— Надо бы узнать, в чём дело.
— А солдатики ещё у тебя есть? Или сами пойдём?
— А ты, я смотрю, Никита Иванович, к мягким креслам привык? Или можешь ещё шпагой её величеству послужить? — лукаво прищурился Шешковский.
— Будь ты неладен, Степан Иванович, со всей своей службой! Пошли!
Шешковский вынул из ящика стола два пистолета, один протянул Панину, другой взял себе. Вышли в приёмную.
Перепуганного, белого как мел секретаря брать с собой не стали. В приёмной находился личный адъютант Панина Стебневский и его порученец Проклов, которые стояли напротив входной двери — один со шпагой, второй с пистолетом. Коротко бросил им:
— Следуйте за нами, господа.
Во дворе солдаты кто сидел, кто лежал, все выглядели растерянными и перепуганными.
— А ну стройся! — зычно скомандовал Шешковский.
Солдаты кое-как суетливо построились.
— Кто за старшего?!
— Я, ваше высокоблагородие, — прохрипел черноволосый высокий капрал.
— Отвечай, так твою так, что здесь было!
— Так это… У гостевого дома когда были, где государев