Зимняя мантия стр. 179
поехал со мной, чувствую себя виноватой. Я же видела, как ты сегодня хромал, и знаю, что холод твоей ноге вреден.
Симон улыбнулся, хотя ему было не до смеха.
– Теперь, моя дорогая, дело решено. Тебе ли не знать, что не надо вспоминать про мою ногу, если хочешь, чтобы я остался дома. Теперь, что бы ты ни говорила или делала, меня не остановить.
– Тебя и раньше не останавливало ни то, что я говорю, ни то, что я делаю, – парировала она, пытаясь засунуть ногу в сапог. – Черт побери, – пробормотала она.
Симон подошел, встал на здоровое колено и помог ей натянуть сапог.
– Да, нога у меня болит, – согласился он, – но она все равно будет болеть, поеду я с тобой или останусь здесь. У меня плащ твоего отца. Я не замерзну.
– Это теперь твой плащ, – пробормотала она, пока он помогал ей надеть второй сапог.
– Разве? – Он невесело улыбнулся. – Даже сейчас я не уверен. – Он встал на ноги.
– Ты всегда носил его по-своему, – возразила она.
Он направился к двери.
– Не стоит подслащать пилюлю, – возразил он. – Он давит мне на плечи, когда я надеваю его.
– Все время? – Она тоже встала и пошла за ним.
– Нет, не все, – признал он, – и все же я знал, что я делал.
Она поверила ему. Она редко видела Симона в растерянности или испытывающим неловкость в какой бы то ни было ситуации. Сказывается его придворная выучка, подумала она. И кроме того, самоуверенность, сквозь которую ей так и не удалось пробиться.
Он легко обнял ее за плечи.
– И никогда об этом не жалел.
Пришла очередь Матильде улыбаться.
– Тебе тоже не следует подслащивать пилюлю. – Она высвободилась из его объятий, доказав, что способна это сделать, и пошла к лошадям.
В комнате Джудит в монастыре было почти так же холодно, как на улице, где мороз украсил деревья серебристым инеем и воздух казался хрупким, как стекло.
Когда Матильда вслед за монахиней вошла в комнату, зубы ее начали стучать.
– Почему здесь нет жаровни? – спросила она. Монахиня виновато покачала головой:
– Леди Джудит сказала, что в этом нет необходимости. Мы принесли одну и хотели разжечь, но она так рассердилась, и мать настоятельница сказала, что нам следует уважать ее желания.
Желания умирающей. Слов этих не было произнесено, но они повисли в воздухе, как белый пар, вырывающийся изо рта Матильды. В комнате было пусто, как в склепе. Голые стены, только распятие – страдающий Христос с выступающими ребрами на фоне белой известки. Около кровати – два простых сундука, на одном свеча, с трудом разгоняющая темноту. Рядом сидит Сибилла с распухшими от слез глазами и покрасневшим от холода носом. В руке она держит серебряный кубок, до половины наполненный какой-то темной жидкостью. На кровати, на высоко поднятых подушках, чтобы облегчить дыхание, полулежит Джудит. На сером ее лице выделяются яркие лихорадочные пятна. Поседевшие волосы заплетены в одну косу, которая лежит, как веревка, на ее затухающем сердце. Ввалившиеся глаза закрыты, но она в ясном уме и все понимает – пальцы перебирают четки, а губы шевелятся, как будто она читает молитву.
Матильда подошла к кровати, следом за ней – Симон. Звук их шагов не потревожил Джудит. Она продолжала бормотать.