Знаки и чудеса стр. 3
клинописных текстов родствен языку хеттских иероглифических надписей и может благодаря этому содействовать завершению дешифровки последних. Данным обстоятельством и была обусловлена некоторая нечеткость Добльхофера в использовании терминов «объяснение» и «дешифровка» применительно к установлению Б. Грозным языка хеттских клинописных текстов. Несомненно, автор имел ясное понятие о различии, существующем между процессом установления языка хеттских клинописных табличек, письмо которых было известно, и дешифровкой хеттских иероглифических надписей, письмо которых являлось столь же загадочным, как и их язык. Об этом свидетельствует и подзаголовок V главы «Объяснение языка хеттских клинописных табличек и дешифровка хеттских иероглифических надписей».
Автор со всей обстоятельностью описывает последовательные стадии дешифровки хеттского иероглифического письма, обнимающей ряд десятилетий. Чтения, к которым пришли за эти годы такие крупные ученые, как Мериджи, Грозный, Гельб, Форрер, Боссерт, блестяще подтвердились после 1947 года, когда в Киликии, на холме Каратепе, немецкий ученый X. Т. Боссерт нашел наконец долгожданную двуязычную надпись. Одна версия билингвы была составлена на финикийском языке, другая же написана хеттскими иероглифами. Иногда значение этой билингвы уподобляли той роли, которую сыграла в истории дешифровки египетского иероглифического письма надпись из Розетты. Добльхофер, как и Фридрих, отвергает это сравнение, поскольку надпись из Каратепе, в противоположность Розеттскому камню, знаменует собой не начало дешифровки хеттских иероглифов, а, наоборот, ее завершение. Добльхофер остроумно сравнивает научное значение надписи из Карателе со значением другого трехъязычного памятника Египта, а именно Канопского декрета Птолемея III. Действительно, и тот и другой эпиграфический памятник стал, говоря словами автора (стр. 238), «пробным камнем, испытание на котором подтвердило правильность важнейших открытий в области дешифровки, своеобразной «гербовой печатью», которой наука скрепила документ, удостоверявший, что вся проделанная работа была не напрасной».
VIII глава книги Добльхофера заслуживает среди прочих глав особого внимания, так как она посвящена одному из последних по времени достижений в области дешифровок — дешифровке в 50-х годах так называемого крито-микенского линейного письма «Б». И. Фридрих в 1954 году, когда он опубликовал свою книгу, еще не решался безоговорочно признать незадолго до этого предложенное чтение, а поэтому опустил описание этого крупнейшего открытия, в результате которого стало возможно чтение линейного письма «Б», современного древнейшему периоду классовой истории греческого народа.
Э. Добльхофер обстоятельно и любовно излагает историю великого подвига, совершенного Майклом Вентрисом. Он отмечает, что творческие силы молодого английского исследователя были некоторое время скованы догматическим положением, господствовавшим в исторической науке предшествующих десятилетий, когда, говоря словами Добльхофера, «даже думать о греческом языке считалось ортодоксальной историей и археологией чуть ли не ересью» (стр. 310). В этом отношении трудности, стоявшие на творческом пути Вентриса, напоминают несколько те преграды, которые должен был преодолеть гений Шампольона, чтобы
прочесть преданные забвению иероглифические письмена Египта. В самом деле, Шампольон, руководствуясь указаниями Гораполлона и его последователей, видел в иероглифах Египта исключительно одни идеограммы, а Вентрис, следуя указаниям историков предшествующих десятилетий, мог допустить для письма глиняных табличек Греции и Крита только «возможность «Эгейского» и этрусского чтения слов». Лишь освободившись от пут прошлого, Шампольон и Вентрис смогли открыть новые миры в истории человечества.
Добльхофер, отмечая все величие открытия Вентриса, вместе с тем подчеркивает, какое значение для молодого ученого, не являвшегося квалифицированным филологом, имела та громадная помощь, которую ему оказал специалист в области классической филологии Джон Чэдвик, также рано заинтересовавшийся письмом глиняных табличек