Знаки и чудеса стр. 38
себя дома», — говорил о нем брат, а вот и его собственное замечание: «Арабское произношение совершенно-изменило мой голос; оно сделало его глухим, появились гортанные звуки. Я говорю почти не двигая губами, и это, вероятно, еще более подчеркнуло мой от природы восточный облик, так как Ибн Сауа… вчера принял меня за араба и начал мне отвешивать свой салямат, на который я соответственно отвечал, вслед за чем он стал осыпать меня бесконечными, любезностями…», пока не вмешался Дом Рафаэль.
Необычайное прилежание Шампольона и его живое общение с представителями Востока вскоре же принесли столь поразительные плоды, что объездивший Восток инженер и естествоиспытатель Соннини де Манонкур после встречи с юно-.шей объявил: «Я с удовольствием вижу, что он знает столь же хорошо, как и я сам, те страны, о которых мы с ним беседовали!» А (заранее рассчитанного) «непроизвольно вырвавшегося» восклицания известного френолога доктора Галя: «О, что за филологический гений!» — было, пожалуй, вполне достаточно, чтобы заставить окружающих распознать в юноше прирожденного исследователя, исполненного вдохновения и одержимости.
В 1808 году здесь же, в Париже, произошла, наконец, достопамятная встреча Шампольона с Розеттским камнем, с которым навсегда останется связанным его имя. Правда, Шампольон встретился не с самим камнем — его англичане хранили для себя. Однако копию получил и Шампольон.
Он еще не рискует приблизиться к иероглифическому тексту и пока ограничивается тщательным сравнением письменных знаков демотической части с папирусом, написанным, предположительно, также демотическим, а в действительности иератическим письмом. Таким путем он получил несколько демотических букв, и некоторые из них совпадали с буквами Окерблада.
«Я сообщаю тебе о моем первом шаге!» — писал он брату. Но этот шаг еще не вел за пределы того, что было достигнуто Окербладом. Да и рабочую атмосферу, в которой он был сделан, никак нельзя назвать благоприятной: с одной стороны, брат (он теперь стал называть себя Шампольон-Фижак) беспрестанно торопит с великими делами, с другой — де Саси, осторожный учитель, советует не тратить столько времени на дешифровку, где удача, если она вообще мыслима, есть дело случая. Можно ли удивляться, что Шампольон временами становился малодушным: «Семь дней я потратил на египетскую надпись и убежден, что полностью ее никогда не переведут».
Уже в 1809 году Шампольон вынужден был прервать свою учебу в Париже. Его, восемнадцатилетнего юношу, пригласили занять должность профессора на кафедре истории вновь открытого факультета в Гренобле. Он выполняет свои новые обязанности со всем усердием — ведь перед ним в качестве слушателей сидят его прежние товарищи, и многие из его старых учителей завидуют академическому триумфу некогда «жалкого ученика». Тем
не менее он находит время продолжать и свои собственные исследования и 7 августа 1810 года сообщает гренобльской Академии свою теорию египетской письменности, которая окончательно порывает со всем тем, что доныне считалось принятым в этой области.
Он обнаружил, что имелось не два, а три вида египетского письма. Между демотическим и иероглифическим находится еще один вид — «иератический», как он его назвал.
Иератическое письмо — результат дальнейшего развития иероглифической письменности. Оно возникло благодаря тому, что иероглифы, которые прежде только высекали на памятниках, начали использовать как буквы при письме на папирусе. Принципиально отличный материал вызвал рождение, на первый взгляд, совершенно «новой» письменности.
Однако Шампольон