Золотое побережье стр. 189
заросший деревьями участок, все это ясно говорит, что владелец этой усадьбы – богатый человек. А Хана?
Гараж переоборудован не столько в квартиру, сколько в художественную мастерскую. Почти все его пространство занимает одна просторная комната, заваленная холстами, кистями и красками – примерно так же, как та, прежняя мастерская Ханы. В одном углу отгорожены кухонька и ванная, а в другом – спальня, почти такая же маленькая, как ванная.
– Мне нравится, – объявляет Джим. – Вроде моей квартиры, только уютнее. – Хана весело смеется. – Только ты не развесила свои картины.
– Ну уж нет. Хочется все-таки иногда и отдохнуть. Представляешь себе, что это такое – все время глядеть на свои ошибки?
– Хм-м. А они что, все – ошибки?
– Конечно.
Хана смотрит мимо Джима, в пол, и говорит редкими, короткими фразами. Очередной приступ застенчивости. Джим следует за ней на кухню и помогает отнести гамбургеры к хибачи, установленной снаружи, прямо на земле.
Хана и Джим обжаривают мясо и едят гамбургеры на открытом воздухе, сидя в низких садовых креслах. Они говорят о начинающемся семестре и уроках. О живописи Ханы. О работе Джима в конторе. Джиму хорошо и спокойно – хотя глаза Ханы глядят куда угодно, только не на него.
Небо ясное, в нем даже проглядывают звезды. Листья эвкалиптов не шуршат, а щелкают друг о друга, словно пластиковые монеты. Вечер очень теплый, со стороны Санта-Аны дует еле ощутимый ветерок.
Хана предлагает прогуляться по каньону; они заносят остатки еды и посуду в дом, а затем идут по узкой, темной дороге.
– Ты знаешь что-нибудь про Моджесков? – интересуется Хана.
– Очень немного. Хелен Моджеска была актрисой. Настоящее имя у нее другое, значительно длиннее и очень такое, польское. Вышла замуж за графа, их варшавский салон пользовался большой популярностью. Группа посетителей этого салона загорелась идеей организовать в Южной Калифорнии коммуну. Было это в тысяча восемьсот семидесятых. И ведь они не ограничились разговорами! Колония располагалась неподалеку от Анахейма – это ведь тоже была коммуна, только немецкая. Но потом выяснилось, что никто не хочет заниматься фермерской работой, затея Моджесков рухнула, сами они переехали в Сан-Франциско, и Хелен вернулась на сцену. Она стала здесь большой знаменитостью, граф вел ее дела, жили, в общем, очень и очень прилично. В конце восьмидесятых они вернулись сюда, купили себе поместье и назвали его «Арден».
– «Как вам это понравится». Красиво придумано.
– Да. На этот раз они решили обойтись без фермерской работы. У них были виноградники, апельсиновые рощи, цветники, большая тенистая лужайка с прудом, в котором плавали лебеди. Днем они катались по своему поместью верхом, а вечерами Хелен устраивала чтения, исполняла куски любимых своих ролей.
– Весьма идиллично.
– Совершенно верно. В наше время такая жизнь представляется чистой фантастикой. Хотя странно сказать, но вот сейчас я могу себе это представить. У вас тут царит какое-то чувство полной отрешенности от мира.
– Знаю. Потому, наверное, я здесь и поселилась.
– Охотно верю. Даже удивительно, что в ОкО может быть такое место.
– Ну, ты посмотрел бы трассу Сантьяго в часы пик. Бампер к бамперу.
– Уж это само собой, но вот здесь и сейчас…
Хана кивает, трогает его за руку:
– Вот, пошли туда, по тропинке. Там ущелье, глубокое и довольно длинное, и оно